Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

eyes straight

Топика (одно детское размышление)

Теперь-то я вижу, что мир как-то организуется и живёт сам собою, но раньше – думалось мне – он требовал моего участия и мыслительного, почти телепатического, вмешательства. И до разрешения космологического спора чистого разума с самим собой, ничто не имело право погружать юный ум в противоречия и строить ему каверзные парадоксы. Впрочем, любая детская логика склонна уличать физические явления в непоследовательности, требовать от них немедленных объяснений, пока они не будут обоснованы более-менее рационально. Но тогда очень хотелось верить, что нет на свете такого затруднения, через которое человеческая мысль не проложила бы дорогу. Как бы там ни было, два вопроса интересовали меня особо: верит ли бог в бога и занимает ли место место? Мы сосредоточимся на втором.   

 Мой ход рассуждений был прост: все вещи занимают место. При перемещении вещей сдвигаются только вещи, а само место остается неподвижным. Каждый раз вещи занимают новое место, но это перемещение никак не влияет на сами вещи. Таким образом, помимо существующих вещей, есть также место, которое не есть вещь, но которое занято каждой вещью. Поскольку есть «просто» место, то оно находится где-то. Отсюда вытекает вопрос: находится ли место в месте (т.е. занимает ли место место) и если да, то как и какое. Вот вся цепочка (естественно, сейчас переложенная на нужный язык), которая надолго заняла юный ум и снова и снова прогонялась взад и вперед. То, на чём она неизбежно заканчивалась, была следующая мысль. Однажды я заподозрил подвох в том, что не удается доказать то, что вещь занимает место, не помогли даже привлеченные к рассуждению понятия пустоты и движения, через которые доказывалось существование места. Каждый раз ум мыслил либо вещь, либо место, но не мог помыслить занятие телом места, поскольку тут было уже только тело, без места. Преодолеть затруднение не было возможным, после чего проблема потеряла свою значимость, а после лишь появлялись дополнительные противоречия, которые ещё больше заставляли оставить тему в покое.

 Естественно, при разработке проблемы ум начал вести градации и уходить то в неделимые частицы (насколько я тогда их мог себе помыслить), то в космические объекты и их вселенские величины. Например, Земля вращается (движется) вокруг своей оси. Земля движется вокруг Солнца со скоростью около 30 км\с. Солнце и вся солнечная система вращается вокруг галактики Млечного Пути со скоростью 220 км\с . Млечный путь с Солнцем и Землей вращается со скоростью 20 км\с вокруг созвездий Геркулеса и Лиры. Можно построить и дополнительные точки отсчета. Поскольку скорости вращения достаточно большие, можно сказать, что тело размером с человека каждую секунду оказывается за сотни (если не тысячи – мы не претендуем на точность) километров от того места, где было секунду назад. Под местом тут, конечно, подразумевается пространство, но этот термин не так удачен, поскольку обозначает в принципе некую общность (всех мест), а не что-то отдельное. Иными словами, существует «просто» некое место Вселенной, в которое, увлекаемые движением, попадают тела, в том числе, и мы сами, причем само движение незаметно и едва ли регистрируется органами чувств.  А если строго закрепить (гипотетически, конечно) какую-то вещь за каким-то местом, то в это же мгновение она метнётся куда-то вбок; вернее, это мы метнемся, но будет казаться наоборот.

 Конечно, нельзя закрепить тело за каким-то местом; в том-то и заключается проблема, что место не затрагиваемо ничем. Очень кстати для этого хода мысли подойдёт хайдеггеровское понятие сущего. Сущее – некое «то», вещественность, протяженность, материальность, видимость, словом, всё то, что принимает в расчёты классическая физика. Немного перефразировав исходное положение (кстати, блестяще сформулированное), можно сказать, что всякое сущее постольку и до той степени, в которое оно сущее, занимает место. Здесь спрашиваемое раскрывается в 4-ой книге «Физики» Аристотеля. 

 Он проделывает сходные рассуждения: «место представляет собой нечто наряду с телами и что всякое чувственно-воспринимаемое тело находится в каком-либо месте. Сила места будет поистине удивительной и первой из всех прочих сил, ибо то, без чего не существует ничего другого, а оно без другого не существует, необходимо должно быть первым: ведь место не исчезает, когда находящиеся в нем вещи гибнут».

 Далее Аристотель указывает: «оно имеет три измерения: длину, ширину и глубину (т.е. те самые измерения), которыми определяется всякое тело». Это вполне удовлетворяет современному понятию о трёхмерном пространстве. Однако здесь немногие видят ускользающее противоречие. Трёхмерность пространства вытекает якобы из того, что любое тело имеет три измерения, причем каждое измерение (глубины, ширины и высоты) не зависит от двух других. Однако: любое измерение будет касаться сущего, т.е. тела или вещи, а не места, ведь мерили-то мы материю. Таким образом, готовые констатировать трёхмерность всего сущего, мы перенесли свойство быть трёхмерным на пространство, что ошибочно. Вернее, незаконно с точки зрения логики, ведь это не получает никакого доказательства. Иметь три измерения – свойство тела. Но также к телу принадлежат другие свойства или атрибуты, вроде цвета: быть зеленым. Мы же не переносим свойство быть зеленым на место. Также незаконны и манипуляции с понятием места (пространства) в разборе изменений свойств самого пространства-времени у некоторых космических объектов (напр. черных дыр): любое физическое явление или процесс здесь будет относиться к сущему, но никак ни к самому пространству, по крайней мере то, которое удалось опознать на опыте (о применении которого, кстати, физика не устает хвастать на каждом углу). 

 Далее Аристотель сам говорит, что место «не есть что-либо присущее предмету», т.е. оно никак не может быть трёхмерным, если идти к этому по пути от вещи. Впрочем, Аристотель и место понимает по-своему: «место <...> имеет видимость материи и формы. Когда воздух [в чаше] становится водой, место исчезает, так как возникшее тело оказывается не в том же самом месте». Иными словами по Аристотелю тело (занимающее место) уже не есть место: всё присущее месту было делегировано телу.

 Далее: «первая неподвижная граница объемлющего тела – это и есть место. Поэтому место и кажется какой-то поверхностью, как бы сосудом и объемлющим телом». То есть, само тело как тотальная вещественность выступает занимателем места так же как шар, погруженный в воду, является вытеснителем воды: когда шар, то уже не вода; когда тело, то уже не место. Но тогда мы уже не можем говорить о том, что тело занимает место, ведь шар не занимает воду, а своими внешними границами выталкивает её. К этому относятся и следующие слова: «кроме того, место существует вместе с предметом, так как границы существуют вместе с тем, что они ограничивают». В итоге получаем, что если граница тела и есть место, то тело без границ не будет иметь своего места или будет находиться вне места. Границы тела как бы узаконивают его, вещь есть вещь лишь в той степени, в какой у неё есть поверхность, без поверхности нет и ограничивающего места. Неудивителен поэтому следующий аристотелевский вывод: «И одни части занимают место сами по себе; например, всякое тело, способное к перемещению или к увеличению само по себе, находится где-нибудь, небесный же свод, как было сказано, в целом не находится нигде и в никаком месте, раз никакое тело его не объемлет». «И место находится где-то, но только не в месте, а как граница в ограничивающем теле, так как в месте находится не все существующее, а только способное к движению тело». 

Сущее постигаемо чувственно, а место, стало быть, умопостигаемая сущность. Но как доказываемо её существование? Аристотель дает бытие месту, отправляясь от тела и его границ, но тогда, как мы уже сказали, неверно, что тело занимает место.

 Можно подойти к доказательству существования места через пустоту и движение. Но прежде чем её осуществить, введем новый термин. Поскольку любая вещь по своей вещественности делима, то эта делимость есть наличие пустоты между отдельными элементами. Идя вглубь элементов, мы вынуждено приходим к элементам, которые неделимы, иначе всё есть пустота и не есть тело.

 Тут сделаем небольшое отступление в сторону физики. Как можно заключить из опытов с субатомными частицами, неделимого сущего нет. Всё дело лишь в мощности технологий, позволяющих добиться всё более экстремальных условий и всё более мелких частиц. Например, обычный кислород после 40 тыс. атмосфер становится небесно-голубым твёрдым кислородом; после 100 тыс. атмосфер – красным кислородом; после 1 млн. атмосфер становится металлическим кислородом, а дальше – сверхпроводником. Можем к давлению прибавить и температуру в десятки тысяч градусов, при которой вещество превращается в тяжёлую плазму и полностью теряет свою структуру. По мере дальнейшего нагревания не остается ни атомов, ни ионов, получается сплошная ядерная материя. В принципе вещество можно нагревать до бесконечности. После прохождения порога в 2 трлн. градусов, оно превращается в кварк-глюонную плазму. Если нагревать и её, будут появляться всё новые и новые частицы. При температуре в квадрильоны (1015) градусов частицы начнут терять массу, а по предположениям, после 1032 градусов что-то начнёт происходить и с самим пространством. Иными словами, двигаясь от сущего, мы приходим уже к не-сущему – пространству.

 Безусловно, материя как таковая лишь на атомном и субатомном уровне есть индивидуальная вещественность, то есть та, которая отделена пустотой от другой сущности. Идя в гипотетическую бесконечность деления, физики предположили существование или даже редуцирование любых материальностей к волнам и колебаниям, что дало начало неподтвержденной теории струн. В ней прослеживается тенденция сгладить выделенную нами трещину между сущим и пространством, т.е. сказать, что существуют некие струны, которые, обладая невидимым даже в эксперименте размером, и являются виновниками всех видимых процессов. Правда, такая их уменьшенность даже не оставляет четкости в вопросе: а являются ли и они сущим? Если да, то они не пространство и так далее… наше рассуждение придет к началу; но если струны сольются с пространством, то в итоге некорректно будет говорить о материи и пространстве (если они одно и то же). К тому же ряду относится и гипотеза о том, что, уходя к струнам, пространство перестаёт быть трёхмерным и описывается уравнениями для одномерного пространства, но и здесь мерность с материи переносится на не-материю. Закончим наше отступление тем, что всё же, будем различать пространство и материю.

 Для удобства вообразим себе тело с тотальной вещественностью, т.е. то, в котором нет пустоты, назовём его «телом нулевой степени». В свою очередь, пустота будет характеризоваться как место, в котором «нет никакого тела», то есть, «нулевая степень места». Когда тело нулевой степени занимает место нулевой степени, из этого места уходит пустота, но не место, ведь оно страдает – оно «занимается» телом. Впрочем, страдание это эфемерно; вещи слишком легко занимают новое место.

 Как уже было сказано, любое тело размером с яблоко, находящееся на нашей планете, каждую секунду оказывается за тысячи километров от того места, с которого мы начали отсчет. Это называется движением. Движение присуще только телам, а о движении места мы ничего знать не можем. Любая построенная система координат, если только она не условность, тоже принадлежит к некому сущему (напр. центр Млечного Пути) и сама занимает каждый раз новое место. Однако движение (занимание места) не регистрируется органами чувств и не влияет на материю вещи. А существует ли само движение? Мы всегда говорили, что в движении движущееся тело каждый раз занимает новое место по сравнению с каким-нибудь другим телом (точкой отсчета). Представим теперь, что у нас есть исключительно пространство (место нулевой степени, т.е пустота) и одно тело нулевой степени. Для удобства можно представить себе белый экран (как бы пустота) и любое сущее. Чтобы избежать проблем с пустотой внутри сущего, то для удобства представим, будто оно неделимо. Поскольку гравитация есть взаимодействие между телами, то здесь она присутствовать не будет, поскольку мы имеем одно тело. Но что с ним будет? Будет ли оно двигаться, если придать ему ускорение? Как нам это узнать? Как вообще, не опираясь на другое сущее, узнать о движении одного сущего? Кинематика нам ответит, что без системы координат нельзя говорить о движении, но не потому что нет движения, а потому что нет системы отсчета. Но система координат  в реальности никогда не привязана к месту, к месту вообще нельзя ничего привязать, даже представив себя где-нибудь во Вселенной, вдали от объектов, нельзя быть уверенным в том, что стоишь на месте.  

 Наша проблема – это проблема глагола или того слова, которое должно встать между сущим и местом. Вещь занимает место, оно погружено в место, место превращено в вещь, вещь – ликвидация пустоты как незанятости... Если мы оперируем со словом «место», то мы не избежим его страдательного залога: место ликвидируется, занимается вещью. 

 Можно построить своеобразный мыслительный треугольник и его вершины обозначить понятиями: движение, пустота, место. Если мы возьмем тело и докажем, не опираясь на какое-либо другое тело, существование хотя бы одного явления, мы докажем существование и двух остальных. Можно пойти и другим путем: ответить на вопрос как именно тело «занимает» место. Именно здесь мозг встречает препятствие. Ему способствуют три вещи: во-первых, то, что вещь и место это не одно и то же, во-вторых, мыслится всегда только что-то одно, и, в-третьих, мы сами от рождения погружены в место и не знаем на опыте, как тело не может занимать место.

 Но вернемся к вопросу, откуда нам известно про место. Мы заметили, что вроде бы это знание мы имеем, поскольку есть движение тел – они  ликвидируют пустоту, передвигаясь к другому месту. Эта «другость» выражена в расстоянии между предметами, т.е опять же из места. Или из вектора движения. Поскольку тело имеет только одно направление движения, то это залог перемещения. Но вектор есть ориентированность на другое сущее, точку отсчета. Идя от движения и измеряя нечто из разницы двух измерений этого нечто (отдалившегося тела и точки отсчета) мы констатирует наличие этого нечто. То есть, ответ был получен ещё до измерений, когда было введено некое понятие. Представим себе ванну с водой. Два кораблика могут находиться только на воде. Наше условие: чтобы доказать, что вода существует, мы удаляем один кораблик от другого и измеряем мерность воды, в результате получаем воду. Сам ответ уже содержится в измерительном приборе. Похоже, что идя от сущего, никогда не удается придти к месту. Как решить парадокс?

 Во-первых, можно пойти по тому пути, по которому идёт современная физика, т.е. принять ту точку зрения, что гипотетически, идя вглубь частиц, мы в итоге придём к полному тождеству частиц и пространства, получим некую аморфную массу, из которой сделана Вселенная. Но дело остается в различении  (надеемся, незазорно будет здесь использовать термин Деррида). Сама пространственность и материальность предполагает то, что одно отлично от другого с самого начала. Если всё тождественно, то сам принцип различения применяется к сущему и пространству как бы извне, но тогда он уже не входит в описание Вселенной. Это похоже на концепцию времени. Поскольку принципу временности подвержено всё, кроме самого времени, оно как бы находится вне всего и лишь "оттуда", "извне" действует на сущее, само избегая своего же воздействия.  

 Во-вторых, можно искать ответ в самом субъекте и структуре его мышления, как это делал Кант, но тогда трудно будет избегать соблазна перенести принцип пространства за пределы человеческого мозга. 

 В-третьих, можно поменять роли и при этом уничтожить два предыдущих варианта. Например, сказать, что ни пространство не в субъекте (Кант), ни мир – в пространстве (физика). «Пространство наоборот «в» мире, насколько оно разомкнуто конститутивным для присутствия бытием-в-мире. Пространство не обретается в субъекте, ни он не созерцает мира, «как если бы» тот был в пространстве, но онтологически верно понятый «субъект», присутствие, пространствен». (М. Хайдеггер «Бытие и время»). Таким образом, ответ на вопрос, занимает ли место место, лежит ни в плоскости науки, ни в плоскости феноменологии. Его место - в плоскости онтологии. Но пока едва ли можно похвастаться достаточной её проработанностью.  "Одно детское размышление" так и остается незаконченным. 



eyes straight

Опыт Ничто: от ужаса до удивления

 Среди всего сущего есть такое, которое закрыто для человеческого понимания: к нему ни при каких условиях нельзя подступиться и сказать о нём больше, чем то, что оно просто «есть». Например, нельзя сказать, что такое время, пространство или даже более конкретное – гравитация. Несмотря на то, что законы последней хорошо описаны и подтверждены на опыте, до сих пор неизвестно её «что» и «почему» - что она такое и почему она «действует». Подобных категорий огромное множество, но из всего мы выберем, пожалуй, самое неприступное – радикальнейшее «нет» всему сущему, стену для любого луча понимания и зияющую пустоту самой пустоты; мы выберем Ничто. 

Одно из областей феноменологии Гуссерля заключалось в разработке теории интенциональности. Это довольно простое понятие, согласно которому сознание человека всегда направлено на какой-нибудь объект, существующий в реальности или всего лишь в воображении. Этот луч сознания и называется интенцией. Куда же в таком случае бьёт этот луч, когда мы думаем о Ничто? Где нам вообще искать Ничто? Не является ли оно лишь пустой возможностью выражения языка, наподобие несоединимых терминов? Но что, кстати, язык говорит о Ничто? 

 Допустим, что геологи ищут нефть в таком-то районе, но их поиски не увенчиваются успехом. Что они скажут? «Ничего, - скажут они, - мы ничего не нашли». В каком смысле «ничего», ведь геологи не могли же в породах найти то самое Ничто? Стало быть, искомое Ничто есть просто голое отрицание? Раз есть возможность сказать «нет», значит, можно сказать и про Ничто. Однако Хайдеггер в своём рассмотрении переворачивает эту схему: отрицание и «нет» имеются только потому, что имеется Ничто.

 Хайдеггера едва ли можно упрекнуть в дуализме (как, скажем, Декарта), однако в его философии довольно чётко и ясно разграничиваются два похожих термина: сущее и бытие. Бьёт ли луч интенции в одно и то же место, когда продумываются два этих понятия? Нет. Эти понятия разделяет следующее: сущее – это всегда нечто обнаруживаемое, нечто наличное, некое «то», на которое можно указать пальцем. Бытие же – это то, каким образом есть это всякое сущее. Это в принципе некое «есть».

 Отойдём на минуту от этих сложных понятий и продумаем, каким образом мной обнаруживается сущее; обнаруживается то, что «есть». Ответ очевиден – посредством органов чувств. Их суть состоит в том, что ими что-то обнаруживается. Взглядом обнаруживается видимое, слухом – слышимое и т.д. Чувства сознания обнаруживают для нас ощущения: грусти, тоски, тревоги. По меткому наблюдению Сартра чувство тошноты ежеминутно открывает для меня моё же тело, которое я в обычном состоянии не чувствую. Тело открывается для меня как нечто существующее, имеющее бытие. Но моё сознание полностью захвачено непреодолимым чувством тошноты и такое «обнаружение» бытия тела мучительно. Также оно мучительно для меня, когда, скажем, моя рука сильно поранена, вывихнуто плечо или ноет зуб. Бытие тела в эти нелёгкие моменты становится мне ближе.

 Но мы ищем не бытие сущего (например, тела), а Ничто. Должно же быть что-то, что откроет мне это искомое. Ответ, озвучиваемый Хайдеггером, следующий: это ужас. Он не есть, однако, усиленный или доведённый до высшей точки страх. Страх испытывается перед чем-то, неким сущим, но ужас в корне отличен от страха. Ужас приводит живое в оцепенелый покой, в царство жуткой темноты, где никто не найдёт – как в случае со страхом – какую-то  угрозу. Здесь царит полная неопределенность, почва в буквальном смысле уходит из под ног. Никто не может сказать, перед чем ему жутко, ему вообще жутко. В ужасе сущее повертывается к нам так, что больше не улавливается органами чувств. «Я» не находит опоры в захлестнутости жути. Ужасом, таким образом, приоткрывается Ничто.

 Такие обстоятельства не возникают в связи с болезнью или травмой (хотя и такое тоже происходит), ужас не приходит откуда-то, он восстаёт из нас же поверх всяких заслонов разума или чувства. Наверняка кому-нибудь приходилось просыпаться поздно ночью от внезапного раската грома или рано утром от включившихся динамиков, регистр которых стоял на отметке в полную громкость. Вы уже проснулись и, возможно, понимаете как обстоят дела, что вас разбудило и что все по большому счёту нормально, но канал связи рвётся от непрекращающегося напряжения, вырванное из сна сознание перенапрягается от интенсивности поступающей звуковой информации, «физиологическое ушей» проходит порог боли и тут, помимо всяких уже наличных в голове мыслей, наступает немой ужас, который разверзает рот и заставляет выдыхать нечленораздельные звуки, сокращая вместе с тем лёгкие, для которых словно уже не предназначается следующего вздоха. Так сознание захватывается искомым Ничто. Сознание не может ради сохранения себя отключиться, как это бывает у припадочных дам, для которых всегда стоит наготове рефлекс против всякой неприятной или шокирующей новости. Сознание, захваченное ужасом, цепенеет в ужасе провала бытия, но наше неустранимое присутствие себя же всё ещё тут, при ужасе, где не на что опереться. 

 «Ужас перебивает в нас способность речи. Поскольку сущее в целом ускользает и надвигается прямое Ничто, перед его лицом умолкает всякое говорение с его «есть». То, что, охваченные жутью, мы часто силимся нарушить пустую тишину ужаса именно все равно какими словами, только подчёркивает подступание Ничто. Что ужасом приоткрывается Ничто, человек сам подтверждает сразу же, как только ужас отступит. С ясностью понимания, держащеёся на свежести воспоминания, мы вынуждены признать: там, перед чем и по поводу чего нас охватил ужас, не было собственно, ничего. Так оно и есть: само Ничто – как таковое – явилось к нам» (Хайдеггер «Что такое метафизика?»).

 Итак, канал для открытия искомого Ничто найден. Нужно отметить, что способность открывать Ничто через ужас или, скажем, открывать нечто грустное через грусть, есть только у человека, у того, про кого можно сказать «присутствующий». Можно ли сказать, что в этой комнате присутствует три стула, даже если это действительно так? Нет: стулья лишь наличествуют в этой комнате, как наличествуют эти растения и эта собака. Присутствие дано лишь человеку. Только присутствию дано осознание сущего, его бытия и, как выясняется Ничто, которое тоже как-то «есть». Но нас теперь интересует именно статус этого «есть», ведь даже когда мы охвачены ужасом, сущее нас самих и окружающего не уничтожается. Оно ускользает, сказали мы. Ничто появляется на месте ускользнувшего в ужасе сущего. 

 Ещё не придумано чувства для обозначения того ощущения, которое приходит, когда стоишь у края бездны (настоящей, а не воображаемой). Единственно ближайшее – скалы или арматура выступает не просто во всей роли вещества, за которое можно ухватиться, оно возникает в принципе в роли какого-то сущего – в противовес тому, что разверзается впереди и внизу. У края бездны приходит озарение, а все смыслы светятся необычным светом. Моё присутствие у бездны встаёт в некое отношение к наличному вокруг немногочисленному сущему. Но бездна – это некая пустота, лишь упрощённая техническая копия Ничто.

 Интенция, указанная нами ранее, есть похожее отношение сознания и сущего, моего присутствия и в принципе какого-то бытия какого-то сущего. Луч интенции непрерывно бьёт туда, где будет обнаружено сущее и его бытие. Но присутствие без каких-либо лучей интенции, без обнаружения сущего, а только в охваченностью первоначальным ужасом есть выдвинутость в Ничто. Именно это и характеризует человека. Поскольку обыденность его сознания, при котором обнаруживается окружающий мир, зависит от ряда факторов, например, состояния тела, функционирования органов, в конце концов, настроения, то эта «обыденность» вторична и требует множества факторов. Это очень похоже на биологическую жизнь, которая, как известно, тоже весьма требовательна к условиям. Жизнь даже самых развитых животных, которым доступны не только лишь нюх или острое зрение, но и своего рода интуитивное чутьё и своего рода грусть, не содержит возможности ощутить ужас, приоткрывающий Ничто, а следовательно, и обыденную жизнь, приоткрывающую бытие. 

 Стоит правда сказать, что и для человека открытие именно бытия требует определенных усилий или обстоятельств. Нужно долго всматриваться, возможно, даже прибегая к помощи божественного Дао, в некий предмет (сущее), чтобы ощутить его бытие (что он «есть»). Или оказаться у края бездны, чтобы ощутить некое «то». Здесь бездну можно понимать и не в метафорическом смысле; язык это неплохо высвечивает, когда некто говорит о последнем вздохе или шаге, или сигарете перед коренным нарушением обстоятельств, складывающихся в биологическую жизнь. «На поверхности и сплошь да рядом Ничто в своей исходной сути от нас заслонено. Чем же? Тем, что мы в определенном смысле даем себе совершенно потонуть в сущем. Чем больше мы в своих стратагемах повертываемся к сущему, тем меньше даем ему ускользнуть как таковому; тем больше отворачиваемся от Ничто» (Хайдеггер «Что такое метафизика?»). 

 Человеческое присутствие обоими ногами стоит в найденном Ничто – также как стоит посреди какого-либо мирового сущего, не больше, но и не меньше. В приоткрывании Ничто сущее ускользает в ужасе. Последний наступает как моментально, так и в длительной подготовки родственного ему, но всё же отличного страха. Страх в некоторых случаях выступает контекстом для ужаса, но никогда как таковой не вырастает в ужас – это разные вещи. Но как бы выглядел ужас, будь он слабее, когда сущее ещё не ускользнуло, а Ничто не приоткрылось? В нас в этом случае охватывает нечто другое, что открывает нечто, отличное от Ничто. Нас охватывает в этом случае то ли странность сущего, то ли его необычность, самим своим видом оно пробуждает нас и вызывает удивление.

 Самая первая черта человеческой экзистенции состоит  в удивлении. Оно тоже разнится по классам напряжения (например, непрекращающееся удивление есть изумление). Удивление это тоже некое приоткрывание бытия, но только более нежное, нежели чем приоткрывание Ничто ужасом. Ужас неприятен всегда. Удивление всегда вызывает удовольствие и желание продолжить удивляться вновь, пока удивительное не престанет быть информативным. В удивлении бытие сущего становится впервые самим собой, потому как в человеке в момент этого чувства ещё не созрело этого сущего понимание и истолкование. Оно существует исключительно для удовольствия, доставляемого удивлением и больше – ни для чего. К свойству ужаса принадлежит открывать нечто, что по своей природе не может доставлять никаких ощущений (или доставлять ощущения от Ничто), поэтому, хоть ужас и является первичной «дверью», отпирающей самое первое существование для человека (погружённость в его родное Ничто, в котором он всегда стоит), но это уже прыжок в бездну. Удивление стоит на ступень выше и лишь подводит к бездне, кромка которого составлена из сущего и светится всеми красками жизни. Поэтому удивление первая страсть, которая не имеет противоположной – это тот горизонт, который смыкает сущее и Ничто, наподобие того как обычный горизонт смыкает Космос и Землю. А поскольку в удивлении светится не просто сущее как таковое, а понимание того, что оно есть (его бытие), это можно считать ещё одним доказательством существования Ничто – и сущее и Ничто имеют своё бытие.

 Удивление – это познание бытия до всякого познания (или восприятия: в данном случае это не важно, поскольку любое восприятие реальности – это уже суждение). Удивление, которое возможно исключительно при раскладе, когда человеческое присутствие поставлено в Ничто, даёт возможность появиться вопросу (о бытии) как таковому. Человек – это тот, кто вопрошает; в любом вопросе содержится отсылка к Ничто. «Ибо вследствие удивления люди и теперь и впервые начали философствовать, причем вначале они испытывали изумление по поводу тех затруднительных вещей, которые были непосредственно перед ними, а затем понемногу продвинулись на этом пути дальше и осознали трудности в более крупных вопросах  - относительно возникновения мира. Но тот, кто испытывает недоумение и изумление, считает себя незнающим» (Аристотель «Метафизика»). Это на наш взгляд, самое лучшее объяснение бытия, данное в удивлении до всякого «научного» познания.

 «Ужас – с нами. Он только спит. Его сквозное дыхание веет в нашем бытии; уверенней всего в потрясенном и дерзновенном человеческом бытии».

 

 

eyes straight

Функциональная асимметрия мозга (продолжение)

Начало здесь

Я знаю человека, который никому не верит. По его утверждению, люди практически всегда говорят не то, что думают на самом деле, а за каждым высказанным словом у них имеется специфический подтекст. Конечно, я не мог не упрекнуть моего знакомого в категоричности, на что последовал выпад с его стороны. «Вот видишь, ты начинаешь спорить, потому что тебе эта мысль просто не нравится. Потом ты, наверняка, процитируешь на память какого-нибудь философа или поэта, чтобы выглядеть умником или чтобы заручиться книжным авторитетом. Потом укажешь мне на моё неверие в волю или свободу сознания и попытаешься пристыдить меня этим. И всё это ради того, чтобы победить. Сколько умственных сил ты затратишь только ради эмоции, а не ради истины!»

Позже я осознал своеобразную правоту моего оппонента. По выражению поэта, «мысль изречённая есть ложь» -  поскольку по выражению учёного, изрекает её не то полушарие, которое производит. Психологи и нейропсихологи раз за разом убеждались, что подоплёку можно найти в любом сделанном человеком действии или сказанной фразе. По всей видимости, это пошло с ещё Фрейда, который детерминировал мышление человека его бессознательным и искал в снах, фантазиях или речах неуклонный сексуальный контекст, как самый мощный бессознательный зов либидо. А чего только стоит излюбленный в психоанализе метод свободных ассоциаций, по которому бессознательное говорит о себе посредством мыслей, случайно пришедших в голову?

Конечно мотив о том, что индивид уже детерминирован или предопределён во всех своих действиях и суждениях, один из центральных выводов психологической мысли. Если вспомнить уже упоминавшееся «я никому не верю», то этот вывод засветится новыми красками: совсем не важно, что человек говорит, на уме у него всё равно другое. Здесь даже не важно, врёт ли он или нет, потому как план выражение (речь) практически никогда не совпадает с планом содержания (мысли). Иногда это видно очень хорошо. Например, когда ребенок перед сном говорит, что хочет есть, он может вовсе не хотеть есть. Смысл этой фразы для него может быть в другом: «я не хочу спать». Чтобы не выражать это прямо – поскольку отрицательный ответ очевиден – он маскирует это под желание есть и пока родитель будет возиться с едой, ребёнок будет наслаждаться игрой или просмотром телевизора. Дети очень часто прибегают к подобным манипуляциям, поэтому с истинным значением их фраз нужно быть проницательным.

По большому счёту, расхождения между словом и мыслью можно найти в коммуникации повсеместно. Например, когда человек начинает с вами о чём-то спорить, это не всегда значит, что вы по его мнению не правы; часто спорщик выражает своё превосходство или отношение к вам, пусть даже бессознательно. Я могу быть вовсе не против того, что Пелевин неплохой писатель, но когда это будет утверждать мой сосед, то я сделаю всё, чтобы высказать пренебрежение к его словам, поскольку не уважаю самого соседа. Кстати спор ради истины ведётся только в 5% случаев, в остальных спорщики руководствуются другими мотивами, как правило, неосознаваемыми.

В сущности, проблема сводится к вопросу о порождении мысли и речи, что подводит тему к функциональной асимметрии мозга. Человек не знает, о чем он будет говорить до тех пор, пока не заговорит. Этот момент давно мучает нейропсихологов, которые добавляют к этому феномену ещё то, что в процессе говорения происходит трансформация первоначального замысла мысли. Иногда я неудовлетворен тем, что не смог выразить задуманное как хотел, иногда я, наоборот, говорю красивые фразы, не имеющие никакого содержания. Л.С.Выгодский по этому поводу был краток: «единицы мысли и единицы речи не совпадают». То, где язык мысли и язык речи встречается называется универсальным предметным кодом – на основе готового знакового материала оформляется замысел будущего высказывания.

То, что следует до замысла – мотив, рождается в правом полушарии. Можно сказать, что мотив в принципе плохо осознаваем: всё-таки сказывается правополушарная топика бессознательного. Именно мотив запускает механизм речепорождения. До развертывания его в обычное высказывание, он должен напитаться лексическими особенностями правого полушария (где представлены только конкретные образы), «опредметиться» (то есть, из всего словарного запаса должны выделиться только связанные с мыслью слова), перекодироваться для перехода к левому полушарию, перейдя туда, продолжить перекодировку, но уже усилиями левого полушария, которое начнёт разворачивать всё это в текст, потом ещё раз наполниться лексикой, стать грамматически правильным и, наконец, реализоваться послогово. На каждом этапе мысль может меняться в соответствии с языком, однако мотив, или то для чего человек говорит что-то, будет оставаться неизменным. Поэтому высказывание всегда будет иметь за собой какой-то невысказанный смысл, может даже совершенно противоположный изреченному. В крайнем случае, всегда может вмешаться рациональное левое полушарие.

«По нашему мнению, имеющиеся факты в какой-то степени касаются и чрезвычайно спорной проблемы осознанного и неосознаваемого. Мысль правого полушария – это образ, гештальт. Такая мысль может служить основой догадки, интуиции. Но эта мысль не только глобальная, нерасчленённая и смутная. Не имея соответствующего языкового оформления, она скрыта не только для других, но и для себя. Пройдя тот путь, о котором только что говорилось, и ставши мыслью левого полушария, она становится годной не только для сообщения другому, но и раскрывается для себя. Но одновременно она изменяется, становится логизирующей. На этом пути теряются догадка и интуиция, но появляются суждение и умозаключение, которые всегда эксплицитны, всегда освещены прожектором осознанности. Иными словами, коллизия осознанного и неосознанного – это тоже проблема движения от глубинных структур к поверхностным, движения от правого полушария к левому». (Баллонов «ФАМ и организация речевой деятельности»)

Именно из-за такого движения, мысль, сама по себе эмоциональная, иррациональная, должна стать, во-первых, грамотной с точки зрения зыка, а во-вторых, пройти «цензуру» левого полушария, которое её приведёт в нормальный вид. Понятие «цензура» в данном контексте отличается от фрейдистского термина. Здесь она означает некую маскировку мысли, чтобы она не казалась абсурдной или нелогичной. Если отключить левое полушарие, то речь наполнится разного рода клише и стандартными высказываниями. Каждый знает свой лексический состав таких высказываний по непроизвольной реакции испуга, удивления, восхищения и т.п.

Стратегии обоих полушарий в обработке информации тоже сильно разнятся. Так, профессор Леви проводил эксперименты над больными с расщеплённым мозгом (где работает только одно полушарие и рассечено мозолистое тело). Опыты заключались в том, что испытуемых просили выбрать правой или левой рукой небольшие деревянные предметы в соответствии с изображениями этих предметов. Левая рука (управляемая правым полушарием) справлялась с заданием значительно лучше. Но куда более важным выводом стало то, что оба полушария по-разному подходят к решению задач. Правая рука (левое полушарие) легче справлялась с действиями, которые можно описать словами, но трудно различить зрительно. А левая рука, наоборот, справлялась легче с заданиями, в которых главную роль играло визуальное сходство предмета и изображения. Другой эксперимент касался сопоставления разных картинок. Левое полушарие старалось соединить изображения по смысловому сходству (нож с вилкой), а правое основалось на внешнем сходстве (шляпа с полями и тарелка с тортом). Неудивительно, поэтому, что правое полушарие в своей работе использует невербальные и образные компоненты.

Другим занятным экспериментом являлось следующее. Испытуемым давали несложный силлогизм, на который они должны были дать ответ. Например:

Во всех реках, где ставят сети, водится рыба
На реке Нева ставят сети
Водится в Неве рыба или нет?

или:

Каждый художник умеет рисовать зайца
Дюрер – художник
Умеет Дюрер рисовать зайца или нет?

Левое полушарие в 95% случаев подходило к решению силлогизмов теоретически, в 5% эмпирически. Решение сопровождалось однозначным комментарием: «Если здесь написано, что Дюрер – художник, значит он умеет рисовать зайца». Правое полушарие теоретически подходило к решению лишь в 69% случаев, причём, работа таким испытуемым давалась медленно и с волнением. Почти в половине случаев ПП задействовало эмпирический подход: «Водится ли в Неве рыба? Да, водится, сам ловил, ел». Задача на логику этим полушарием не воспринималась.

Степень уверенности и скорость ответа при решении силлогизмов разнились. Например, одна больная с высшим техническим образованием, прекрасно решавшая всё левым полушарием, засомневалась вдруг правым: равны ли стороны у квадрата.

Другой тест предполагал расшифровку метафор и идиом. Напомним, что больные могли решать задание только одним полушарием, поскольку другое было угнетено с помощью электросудорожной терапии. Каждому испытуемому одновременно предлагали прочитать три карточки, на одной из которых была напечатана метафора (идиома) («Горит Восток»), на другой – формально сходная с ней фраза («Горит дом») и на третьей – фраза, интерпретирующая данную метафору («Восходит Солнце»). Испытуемый должен был положить вместе карточки, которые по его мнению, подходят друг другу. Правильными считались ответы, когда вместе оказывались метафоры и их интерпретации («Горит Воскок» - «Восходит Солнце»), формальными – когда объединялись формально сходные фразы («Горит Восток» - «Горит дом»), и нелепыми считались ответы типа «Горит дом» - «Восходит Солнце». Другими метафорами были, например:

Выплыл серебряный серп
Вынули стальной серп
Взошла Луна

и идиомы:

Он сидит сложа руки
Он сидит на стуле
Он бездельник

Эксперимент показал, что левое полушарие гораздо чаще, чем в контроле и чем правое полушарие, пользуется формальным принципом расшифровки идиом, ориентируясь на поэлементный состав фраз; именно его сфера – нелепые ответы. Подобных ответов правое полушарие никогда не даёт. Более того, изолированно функционирующее правое полушарие понимает идиомы не только существенно лучше, чем левое, но и лучше, чем оба полушария вместе в контрольных условиях.

Обобщая выводы можно сказать, что правое полушарие – носитель метафорического (архаического, мифологического) сознания – помнит идиомы и необходимо участвует в дешифровке метафор, пользуясь при этом не поэлементным, лингвистическим анализом, а целостным, гештальтным восприятием. Те же черты правое полушарие проявляет и при решении силлогизмов: строго говоря, силлогизмов оно не решает, а пытается создать на предложенную тему свою модель, питаемую накопленным жизненным опытом. Правому полушарию важнее вспомнить, есть ли в Неве рыба и как она ловилась, и выяснить практически, делится ли 705 на 5, нежели довериться ненадёжным заявлениям. «Всё это ассоциируется с идеями Гуревича об архаическом сознании – цикличном, заполненном конкретными событиями времени (а не времени вообще), о его абсолютном предпочтении старого, известного, проверенного и отсутствии всякого интереса к новому, априорному, существующему вне и до опыта. Для такого провополушарного сознания важно лишь то, что существует в самом опыте и составляет его неотъемлемую часть, которую невозможно выделить из жизненной ткани». (Черниговская, Деглин «Метафорическое и силлогистическое мышление»)

Иной мир левого полушария, носителя «научного мышления», новой информации, формальной логики. Одно, без правого полушария, оно не помнит идиом и, хотя пытается, но почти не может расшифровать метафоры, т.к. для этого одного структурирования недостаточно. Зато с чисто логической задачей решения силлогизмов оно справляется блестяще – ему хватает одной известной и выученной схемы решения, оно не пытается проверить, припоминая свой опыт, «так ли». Также оно ориентированно на восприятие не просто новой, но и рационально поданной информации. (Там же)

Как видно, это две разные философии полушарий, причём не следует по старой традиции утверждать, что правое полушарие символизирует отсталость, неразвитость, детское мышление, поскольку не в меньшей, если не в большей степени, чем левое, оно является участником творческого процесса, его символ стало быть – поэзия. Оно также «творит» мысль, поэтому можно осторожно предположить, что, поскольку первопричина мысли – мотив и сама мысль приходят из области, в которой доминирует бессознательное, создаётся впечатление, что мысль приходит нарочно, сама по себе. Но вскоре ей предстоит постигнуть по выражению Выгодского, «драму слова и мысли», когда ей займётся левое полушарие.

Таким образом, мы приходим к классической бинарной оппозиции, с одной стороны которой находится абсолютная логика, доведённая до схоластики, а с другой, абсолютное чувство, доведенное до безосновательного действия. Причём моменты крайностей приходят и не в состоянии «расщеплённого мозга». Скажем, при волнении, включается вторая система, поэтому совершенные действия уже после осознаются как иррациональные. Или, наоборот, крайний случай левополушарнизма т.н. «холодный расчет», где правит логика и нет места чувствам. Середина процессов полушарий действительно золотая и только центр балансирует личность. Однако есть момент, где крайности не уравнены, а устранены, и где бинарной оппозиции нет места. Об этом – в следующей части.


 

 
eyes straight

Смысл фильма "Антихрист" или Легенда о Великом Ницшеанце

По просьбе К.Т.К. - ей и посвящается

Миф о сдвинутости, расщеплённости сознания, латентном сумасшествии и притрахнутости пыльным мешком Ларса фон Триера родился отнюдь не после выхода в свет «Антихриста». О чем-то таком начали говорить ещё с незапамятных «Идиотов», а потом всё более и более убеждались в этом, смотря «Догвилль». Напротив же, рассмотреть «Антихриста» как структурированное и продуманное до мелочей пространство, где правит режиссёрское мировосприятие, отважились немногие. Collapse )