Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

eyes straight

Охота на Снарка

Кэрролл тут ни при чём. Мы охотимся за несколько другим существом, мифической структурой, рождающейся и гибнущей энергией, эффектом в системе φ, который конституирует систему ψ, а по природе – неким обманщиком; хитрым, неуловимым, но игривым и гениальным обманщиком, который всегда говорит от чужого имени и которого самого есть только чужое имя – это и делает ему такое хорошее алиби, что его нельзя даже поименовать, так сказать, вызвать в речи. Обманщик должен быть нами назван, в этом и состоит охота. Чтобы не плодить местоимений, дадим ему имя Снарк – с тем условием, чтобы от него когда-нибудь отказаться, иначе он будет фигурировать на правах симулякра.

В каждом человеческом опыте das ein’а, суждения о мире и себе самом всегда присутствует нечто, что оказывается решающем для этого суждения, но что себя так и не выдаёт, оно подставляет окончательные ответы ещё до вопроса, оно заставляет верить в отражение, застит глаза и подкупает сами способности нашей псюхэ, чтобы они выносили только нужные приговоры. Куда податься бедному Я, когда кто-то держит всех его судей подкупленными? В мире есть не много вещей, которые способны скрыть своё существование тем, что, наоборот, подставляются на вид: глаз, зеркало, текст; они открывают себя миру, чтобы в нём исчезнуть, незаметно раствориться во время исполнения своей главной функции. Снарк принадлежит их числу.
 
Everybody lies

 
Снарк входит в уста человеческие с первой ложью, а, значит, очень рано. (Чтобы пресечь необоснованные догадки, сразу скажем, что Снарк не ложь как таковая, не намерение обмана, не сама ситуация обмана, ни его субъект, ни его дискурс). Итак, ребёнок впервые врёт. Но правильнее будет сказать, что впервые дети не врут, а открывают то, что есть возможность солгать и лишь приводят во исполнение один из равновероятных исходов ответа, который ждёт от него, скажем, родитель. Речь всегда сказывается в регистре воображаемого, в том смысле, что существует в отрыве от реальности, о чём и хотел поведать нам Лакан на своих семинарах. То, что можно провести в комнату слона, какой бы узкой не была дверь – прекрасная метафора, не дающая забыть всю мощь поля символического; самые важные решения в жизни существующих ныне слонов были приняты на основании слова, которое бы этого слона  означало: посредством слова «слон» устанавливается политика в отношении всех слонов; идеальный символ оказывается реальнее, нежели реальность; чтобы никто этого не забыл, в конце курса семинаров Лакан раздаёт всем фигурки слонов.
 
Ребенок и его речь. Речь, как мы уже выяснили, идёт в регистре воображаемого и сказывается о психических конструктах: знании, мнении, представлении и т.п. В определенный момент ребенок понимает а) отрыв поля речи от поля знания – когда он впервые становится полноценным субъектом речи, берёт бразды своего языка и отныне ведет его уже сам и б) отрыв поля реального от поля воображаемого: ложь поначалу всегда эксперимент – насколько можно отодвинуть границу своих возможностей, а заодно и языка, чтобы добиваться своих целей (которые поначалу заключаются в том, чтобы прятать определённое знание о реальности, например то, что нарушил запрет). С ложью акт речи становится неизбежно моральным актом поведения и не важно, что ложь считается аморальной: всё аморальное уже включено в поле этики тут одно и другое повязаны друг на друге. Возможность нарушать запрет – это первый шаг к тому, чтобы сознательно его соблюдать: ложь лучшее из всех воспитателей, ибо с ней субъект осознает границы реального, воображаемого и символического (языкового). А тот, кто врёт, с необходимостью становится намного сильнее включенным  в пакты и обязательства, накладываемые моралью, ведь врать можно только сознательно.
 
Ценность нарушения запрета есть универсальная ценность для всего человечества так же, как негативный опыт есть ценность в обучении любого животного. С точки зрения человека животное – существо глупое, поскольку не может вести себя иначе, кроме как по данным природой предписаниям, только ритуально; но с точки зрения животного человек – существо бесчестное, оно не подчиняется правилам и нарушает запреты. Человек строит свой образ животного как глупого человека, а животное – образ человека как бесчестного животного.
 
Животные умеют обманывать, симулировать, мимикрировать, блефовать, словом, казаться, но не быть; однако обманщики они только с человеческой точки зрения; все обманки диких кошек, цветоподражания хамелеонов и псевдоос не более чем классические приспособления. Кроме того, никакое животное не может пользоваться ими как знаками, которые скрывают собой другие знаки, поэтому мы выдаём животным предписание незамедлительно покинуть нашу тему.
 
Своего рода феноменология обмана: лгун совершает с моралью пакт: ему предоставляется средство для достижения своих целей в обмен на знание о лжи. Но этот третий элемент в цепочке и оказывается фатальным, он как горячий уголек, который не утаишь в мешке.  
 
Ложь – творческий и интеллектуальный процесс, в котором участвуют три переменных: правда, ложь и знание о лжи или обмане. Но этого оказывается слишком много, чтобы субъект не оставил следов. Попросите ради эксперимента ребёнка в ваше отсутствие спрятать в комнате какой-либо предмет, а потом заинтересуйте его в том, чтобы вы его не нашли, например, скажите что как бы далеко он его не засунул, вы – тот кто непременно сможет это отыскать. После этого ребёнок сам выдаст спрятанное: достаточно просто ходить по комнате и смотреть за его реакцией: поскольку он знает истинное местоположение предмета, он не может отделиться от этого знания и вести себя так, как будто его нет; непроизвольная реакция глаз или рук выдаст его когда вы будете ближе всего к спрятанному. Даже когда попадается чересчур проницательный ребенок, который догадывается о том, что на основе его реакции будет сделан вывод о тайнике, и который поэтому будет блефовать, он не обманет свою же физиологию: либо при приближении к предмету он сделает как можно более ничего не значащую маску или улыбнётся, если его напряжение от груза потаенного знания будет слишком сильным.
 
Знание о лжи оказывается решающим знанием для всей цепочки, на этом, в общем-то, и построены все имеющиеся у человечества способы раскрыть обман. Субъект слишком центрируется на этом знании, которое мы назовём патогенным ядром, считая в то же время, что его цель – центрироваться на лжи.
 
Это подготовительный этап в ловле Снарка: мы кое-что прояснили на счёт обмана, но делали это на самом простом примере: обмана одного другим, но искомое лежит в том, что обманщик скрыт внутри субъекта и не вступает в диалог с третьими лицами (хотя без Другого не было бы чего прятать). Снарк каким-то парадоксальным образом ведёт деятельность внутри субъекта, говоря от его имени и обманывая его, при том, что в этой ситуации в субъекте оказывается Другой, а патогенного ядра обмана нет вовсе.
 
 
Everybody denies


Лингвистика всегда грешила тем, что изучала речь говорящего субъекта без говорящего субъекта, а психология изучала говорящего субъекта без его речи. Первым направлением, серьёзно сконцентрировавшимся на говорящем и сказываемом, был психоанализ. Только самые робкие психоаналитики прятали основную истину излечения – помочь можно словом – чтобы значения их практик не было преуменьшено. Наоборот, самые проницательные гипостазировали этот принцип и что самое парадоксальное, вышли с идеальности языка к простой физиологии. Впереди замаячила идея о том, что языковые процессы локализуются не только в речевых зонах мозга, но и в зонах, не связанных с речью.
 
Ситуация с ребёнком, который прячет предмет, аналогична любой ситуации психоанализа: любое нарушение нормы дискурса пациента значимо и значит, прежде всего то, что он приблизился к маркированной области своего опыта. Конечно, коль скоро проблема существует – это негативный опыт или более обобщённо – патогенное ядро, находящееся в тех или иных топиках псюхэ. Чем ближе субъект подходит к патогенному ядру, тем сильнее будет сопротивление, тем сильнее он будет отрицать нечто – что с чисто энергетической точки зрения будет выражаться в увеличении энтропии в системе. И тем больше субъекту понадобится усилий, чтобы свести эту энергию на нет. Но если бы это удавалось хорошо, анализ не был бы таким успешным: всё дело в том-то и состоит, что пациент всегда тот ребёнок, за которым мы следим, когда обходим комнату и который попадётся на старый трюк: он будет думать что обошёл нас, спрятав предмет, но он как всегда забудет, что не спрятал свой дискурс, пусть он и будет невербальным. «Речь, способная обмануть физическое насилие, не в состоянии сдержать самое себя» (М. Хоркхаймер, Т. Адорно). «Возьмем человека в бреду, упорствующего в непризнавании смерти одного из его родственников – было бы ошибкой думать, что он путает его с живым. Он не признаёт или отказывается признать, что тот умер. Однако вся деятельность, обнаруживая его поведением, указывает на то, что он знает, что некоторых вещей он не желает признавать» (Ж. Лакан. «Семинары»). Наконец, субъект может просто неожиданно замолчать во время анализа – верный признак того, что пациент думает в этот момент о психоаналитике.
 
Речь, подходящая к патогенному ядру, скорее всего, затормозится: в словах появятся оговорки, в тоне - нерешительность, на письме субъект выдаст себя описками и даже кривым начертанием букв в слове, в уместности которого не уверен: загляните в диктанты школьников и обратите внимание, как преломляется почерк в местах, где субъект сомневается в орфографии.
 
Субъект врёт себе самому и широкий ассортимент психоаналитических находок разных сортов обмана и самообмана, от Фрейда до сартровского знаменитого гарсона тому подтверждение, не будем их здесь воспроизводить. Гораздо важнее из всего этого заключить о парадоксальности того, как Я обманывает самого себя. Но даже без самообмана как такового, Я оказывается обманутым. Даже когда гарсон не играет в бытие гарсона и не наслаждается исполнением собственной роли, он оказывается обманутым. Снарк обманывает гарсона.
 
Однако, как мы указали, в ситуации со Снарком, у нас нет того самого патогенного ядра лжи (знания о лжи), который по структуре схож с патогенным ядром в психоанализе, который пациент традиционно норовит спрятать и отрицать, прилагая весь находящийся в его распоряжении логический материал. Зато в субъекте находим некто другой, в сговоре с которым предположительно состоит Снарк. Поскольку патогенное ядро (в анализе) скрыто в бессознательном, которое осуществляет свою маленькую, но очень разрушительную деятельность через поле символического, то подлинное Я слышит его голос как голос Другого. Как говорит Лакан, «бессознательное – дискурс другого – но это дискурс другого контура цепи, в который Я оказался включенным». Контур этот представляет собой цепь, образованную речью, в которую включены все образования нашей псюхэ. Исток цепи лежит в той топике, где нет Я, вот почему если следить за своей речью, с необходимостью придёшь к выводу, что она идёт не совсем от Я. Она появляется как бы сама собой, но притом всегда так удачно, что Я хочет видеть эту речь своей. Я говорю оттуда, где не мыслю, стало быть, мыслю там, откуда не говорю.
 
Можно взять в рассмотрение речь и раз за разом отнимать у неё составляющие: речь без слов, речь без смысла, речь без отношения, речь без Я (параноидальная версия говорения, но Я, всё же, тут присутствует). В итоге обязательно останется остаток, который и будет тем самым контуром. Бессознательное не обманывает; оно живет своей подслеповатой жизнью, пытается говорить, словом, «работает» (во фрейдовском смысле). Но дело в том, что речь, да и вся система символического, гораздо ближе к до-логическому измерению бессознательного, тем топикам, где только зарождается процесс кодирования. В этом отношении показателен опыт Леви-Стросса в изучении первобытного мышления. Дикари строят свои отношения и быт сообразно символическим законам, боясь их преступить, однако наотрез отказываются их признавать, маскируя или объясняя это нежелание разными причинами (человек современный – справки ради – ушёл от них не далеко). «Индеец способен сразу же выделять слова как таковые и повторять их как отдельные единицы. В то же время он решительно отказывается выделять корневые и грамматические элементы на том основании, что при этом «не получается смысла». (Э. Сепир «Избранные труды по языкознанию»). Снарк обманывает индейца.
 
 
Denial is not a river in Egypt

 
«Современный человек, – говорит Лакан, –  держится о себе представления отчасти наивного, отчасти же детально проработанного. Его убежденность в том, что он устроен таким-то и таким-то образом, сформирована в среде расплывчатых, общепринятых в его культуре понятий». Здесь Лакан словно подражает Барту, определяя самость субъекта как нечто, что дало однажды ему социальное окружение и во что он безоговорочно поверил. Но Барт не гипостазирует этот принцип, а Лакан – да: «Своё Я, – заключает он, – есть функция воображаемая». Стоит субъекту начать центрироваться на символе (в данном случае слове «Я»), как оторванный от реальности символизм неправомерно вносится в регистр реального, обрастает акциденциями, сводится в систему других значений, словом, ведёт себя как симулякр, осколок общественной мифологии. Это ещё один укор психологии, которая на каком-то этапе превращается в математику. Последняя оперирует числами, хотя в регистре реального, каким бы ноуменальным оно не было, никаких количеств нет, всё что исчисляемо, представлено в виде единицы. Сюда же относится и случай с вероятностями. Взять хотя бы игру в чет и нечет, где один игрок прячет в кулаке определенное количество шариков, а другой должен угадать, четное ли их там число или нет. В первой попытке выиграть или проиграть (то есть угадать или не угадать) два раза подряд составляет 50%, во второй попытке – 25%, в третьей – 12,5%. Если и здесь субъект начнёт центрироваться на этих символах (числах, процентах), то тут же будет ими подкуплен: он поверит в вероятности, в их капризность, в удачи и божественные проведения. Все вышеизложенные расчеты находятся в регистре символического значения; с точки зрения реального, конечно же, шансы выиграть и проиграть два (три, четыре и т.д.) раз подряд в каждой попытке – одни и те же.
 
Итак, Лакан для нас подытожит: «собственное Я, функция воображаемая, участвует в психической жизни исключительно в виде символа». Если субъект уничтожит символ Я, для него вновь станет открытым вопрос о его же существовании. Склад Декарта, несомненно, математический, Ego он рассматривает как функцию среди других функций, словно это уравнение, где через существование функции доказывается существование всего уравнения, коль скоро без него не было знака «=». Но всё дело в том, что не дай мы существование функции, не о чем  бы было говорить. По существу, cogito можно заменить любым другим актом, скажем ludo; и даже полностью его редуцировать: Ego = sum. Коль скоро нечто может сказать, что он есть некое Я, то это тут же доставит ему его существование. Именно здесь защита картезианского аргумента слабее всего: именно здесь видно, что окончательное суждение (sum) дается не после «=», а вместе с тем, как на сцене появляется ego. Ego и sum действительно обмениваются друг на друга, но только тем, что они оба математические символы. Снарк обманывает Декарта.
 
Субъект (который вовсе не есть Я) центрируется на символе и сам оказывается децентрированным. Он попал в сети знаков, их игр и систем, в которые понуждают завязываться их свойства. Те знаки, о которых говорит Бодрийяр, находятся на гораздо высшем – социальном и мифологическом уровне, нежели те, с которыми субъект имеет дело каждый день. В его речи гораздо больше математики, нежели он может себе представить. Словом, субъект есть чашка Петри для знаков и их неуёмного роста и репликации. Нечто торит тропы на пастбищах субъекта, по которым впоследствии пройдёт его речь, нагруженная смыслом. Вернее, эти тропы и есть тропы смысла проложенные в неметрическом пространстве его внутреннего леса. Они безмолвно направляют стопы идущего через всю широту небогатого края, но вместе с тем, обманывают идущего, предавая уверенность в обмен на свершение логической операции. Нам осталось только поименовать Снарка-обманщика, который в нашем рассмотрении проходит под определением контура: это язык.
 
Когда ребёнок впервые врёт, беря в руки бразды собственного языка, язык становится верным помощником, инструментом покуда он не разрастается до тех пор, покуда субъект не сможет его контролировать и будет вынужден ответить тем, что, в конечном счёте, подпадёт под его основание. Конечно, торение языком троп – метафора Деррида, увиденная у Фрейда, рассуждающего о нейронном следе, но метафора эта прекрасна. Речевая деятельность (которая не всегда обязательно ограничивается речью) непрерывно стимулирует нейронную сеть, приспосабливая нейроны для своих нужд. Но в какой-то момент связей становится слишком много и уже не субъект торит тропы, а плутает в потемках проторенного, тешась мыслью, что то Я, на котором он центрирован, и есть он сам, что то, о чём ему говорят научные тезисы, неоспоримо, что язык всего лишь instrumentum и что он прикладывается к реальности так, как зубья пилы прикладываются к древесине.
 
Субъект не только центрирован на символе, он введён в регистр смысла, с которым путешествует по проторенному во время речевой деятельности, поэтому субъект падает в контуры языка как сказанного и сказывающего. Иными словами, Снарк представлен не только в виде кода, который является контуром, захватывающим все элементы псюхэ, но также в виде наполнения этого контура, того заряда, который мы называем смыслом. Именно благодаря ему субъект разомкнут до той степени, когда становится возможным конфликт интерпретаций (благодаря которому уже индеец умеет скрывать и логически обосновывать своё нежелание видеть в его отношениях с сущим знаковый компонент), который и призван скрывать собою репрессивный характер кода.
 
Об этом в разных местах есть у Хайдеггера. «Два равноисходных конститутивных способа быть своим вот мы видим в расположении и в понимании; их анализ получает необходимое феноменальное подтверждение через интерпретацию одного конткретного и важного для последующей проблематики модуса. Расположение и понимание равноисходно обусловлены речью».
 
И ещё. «В меру средней понятности, уже лежащей в проговариваемом самовыговаривании языке, сообщаемая речь может быть широко понята без того чтобы слушающий ввел себя в исходно понимающее бытие к о-чем речи. Люди не столько понимают сущее, о котором речь, сколько слышат уже лишь проговариваемое как такое. Последнее и понимается, о-чем – лишь приблизительно, невзначай; люди подразумевают то же самое, потому что все вместе понимают сказанное в той же самой усредненности» (М. Хайдеггер, «Бытие и время»).
 
«По отношению к дискурсу субъект определяет свое место, и именно по отношению к дискурсу он всегда уже заранее определен. Поэтому, произнося свою речь, субъект обретает свое место в дискурсе не в качестве оратора, но в качестве того, кто изначально получает в этой речи свою определенность. Субъект — это атом дискурса; внутри него он является сообщением, будучи целиком и полностью вписан в последовательность сообщений. А человеческая цель этого процесса заключается в том, чтобы, как сказал Лакан в своей публичной лекции 22 июня 1955 г., "небытие явилось в бытие, чтобы оно стало, потому что сказалось" (А. В. Дьяков «Жак Лакан. Фигура философа»)
 
Язык – обманщик не потому что обман необходимо осуществляется с помощью символов,  и не потому что «речь внедряет в реальность ложь, поскольку она водит то, чего нет, как и то, что есть». По своей структуре, в какой язык разворачивается внутри субъекта, он схож со структурой паразита или паразитического образования, несущего репрессивный характер. Однако этот паразит является единственным и исключительным условием существования  мышления, которое – как сквозит почти из каждого параграфа «Бытия и времени» – равноисходно бытию. Хайдеггер и Лакан с этим согласны. Снарк их не обманул.

eyes straight

Функциональная асимметрия мозга (продолжение)

Начало здесь

Я знаю человека, который никому не верит. По его утверждению, люди практически всегда говорят не то, что думают на самом деле, а за каждым высказанным словом у них имеется специфический подтекст. Конечно, я не мог не упрекнуть моего знакомого в категоричности, на что последовал выпад с его стороны. «Вот видишь, ты начинаешь спорить, потому что тебе эта мысль просто не нравится. Потом ты, наверняка, процитируешь на память какого-нибудь философа или поэта, чтобы выглядеть умником или чтобы заручиться книжным авторитетом. Потом укажешь мне на моё неверие в волю или свободу сознания и попытаешься пристыдить меня этим. И всё это ради того, чтобы победить. Сколько умственных сил ты затратишь только ради эмоции, а не ради истины!»

Позже я осознал своеобразную правоту моего оппонента. По выражению поэта, «мысль изречённая есть ложь» -  поскольку по выражению учёного, изрекает её не то полушарие, которое производит. Психологи и нейропсихологи раз за разом убеждались, что подоплёку можно найти в любом сделанном человеком действии или сказанной фразе. По всей видимости, это пошло с ещё Фрейда, который детерминировал мышление человека его бессознательным и искал в снах, фантазиях или речах неуклонный сексуальный контекст, как самый мощный бессознательный зов либидо. А чего только стоит излюбленный в психоанализе метод свободных ассоциаций, по которому бессознательное говорит о себе посредством мыслей, случайно пришедших в голову?

Конечно мотив о том, что индивид уже детерминирован или предопределён во всех своих действиях и суждениях, один из центральных выводов психологической мысли. Если вспомнить уже упоминавшееся «я никому не верю», то этот вывод засветится новыми красками: совсем не важно, что человек говорит, на уме у него всё равно другое. Здесь даже не важно, врёт ли он или нет, потому как план выражение (речь) практически никогда не совпадает с планом содержания (мысли). Иногда это видно очень хорошо. Например, когда ребенок перед сном говорит, что хочет есть, он может вовсе не хотеть есть. Смысл этой фразы для него может быть в другом: «я не хочу спать». Чтобы не выражать это прямо – поскольку отрицательный ответ очевиден – он маскирует это под желание есть и пока родитель будет возиться с едой, ребёнок будет наслаждаться игрой или просмотром телевизора. Дети очень часто прибегают к подобным манипуляциям, поэтому с истинным значением их фраз нужно быть проницательным.

По большому счёту, расхождения между словом и мыслью можно найти в коммуникации повсеместно. Например, когда человек начинает с вами о чём-то спорить, это не всегда значит, что вы по его мнению не правы; часто спорщик выражает своё превосходство или отношение к вам, пусть даже бессознательно. Я могу быть вовсе не против того, что Пелевин неплохой писатель, но когда это будет утверждать мой сосед, то я сделаю всё, чтобы высказать пренебрежение к его словам, поскольку не уважаю самого соседа. Кстати спор ради истины ведётся только в 5% случаев, в остальных спорщики руководствуются другими мотивами, как правило, неосознаваемыми.

В сущности, проблема сводится к вопросу о порождении мысли и речи, что подводит тему к функциональной асимметрии мозга. Человек не знает, о чем он будет говорить до тех пор, пока не заговорит. Этот момент давно мучает нейропсихологов, которые добавляют к этому феномену ещё то, что в процессе говорения происходит трансформация первоначального замысла мысли. Иногда я неудовлетворен тем, что не смог выразить задуманное как хотел, иногда я, наоборот, говорю красивые фразы, не имеющие никакого содержания. Л.С.Выгодский по этому поводу был краток: «единицы мысли и единицы речи не совпадают». То, где язык мысли и язык речи встречается называется универсальным предметным кодом – на основе готового знакового материала оформляется замысел будущего высказывания.

То, что следует до замысла – мотив, рождается в правом полушарии. Можно сказать, что мотив в принципе плохо осознаваем: всё-таки сказывается правополушарная топика бессознательного. Именно мотив запускает механизм речепорождения. До развертывания его в обычное высказывание, он должен напитаться лексическими особенностями правого полушария (где представлены только конкретные образы), «опредметиться» (то есть, из всего словарного запаса должны выделиться только связанные с мыслью слова), перекодироваться для перехода к левому полушарию, перейдя туда, продолжить перекодировку, но уже усилиями левого полушария, которое начнёт разворачивать всё это в текст, потом ещё раз наполниться лексикой, стать грамматически правильным и, наконец, реализоваться послогово. На каждом этапе мысль может меняться в соответствии с языком, однако мотив, или то для чего человек говорит что-то, будет оставаться неизменным. Поэтому высказывание всегда будет иметь за собой какой-то невысказанный смысл, может даже совершенно противоположный изреченному. В крайнем случае, всегда может вмешаться рациональное левое полушарие.

«По нашему мнению, имеющиеся факты в какой-то степени касаются и чрезвычайно спорной проблемы осознанного и неосознаваемого. Мысль правого полушария – это образ, гештальт. Такая мысль может служить основой догадки, интуиции. Но эта мысль не только глобальная, нерасчленённая и смутная. Не имея соответствующего языкового оформления, она скрыта не только для других, но и для себя. Пройдя тот путь, о котором только что говорилось, и ставши мыслью левого полушария, она становится годной не только для сообщения другому, но и раскрывается для себя. Но одновременно она изменяется, становится логизирующей. На этом пути теряются догадка и интуиция, но появляются суждение и умозаключение, которые всегда эксплицитны, всегда освещены прожектором осознанности. Иными словами, коллизия осознанного и неосознанного – это тоже проблема движения от глубинных структур к поверхностным, движения от правого полушария к левому». (Баллонов «ФАМ и организация речевой деятельности»)

Именно из-за такого движения, мысль, сама по себе эмоциональная, иррациональная, должна стать, во-первых, грамотной с точки зрения зыка, а во-вторых, пройти «цензуру» левого полушария, которое её приведёт в нормальный вид. Понятие «цензура» в данном контексте отличается от фрейдистского термина. Здесь она означает некую маскировку мысли, чтобы она не казалась абсурдной или нелогичной. Если отключить левое полушарие, то речь наполнится разного рода клише и стандартными высказываниями. Каждый знает свой лексический состав таких высказываний по непроизвольной реакции испуга, удивления, восхищения и т.п.

Стратегии обоих полушарий в обработке информации тоже сильно разнятся. Так, профессор Леви проводил эксперименты над больными с расщеплённым мозгом (где работает только одно полушарие и рассечено мозолистое тело). Опыты заключались в том, что испытуемых просили выбрать правой или левой рукой небольшие деревянные предметы в соответствии с изображениями этих предметов. Левая рука (управляемая правым полушарием) справлялась с заданием значительно лучше. Но куда более важным выводом стало то, что оба полушария по-разному подходят к решению задач. Правая рука (левое полушарие) легче справлялась с действиями, которые можно описать словами, но трудно различить зрительно. А левая рука, наоборот, справлялась легче с заданиями, в которых главную роль играло визуальное сходство предмета и изображения. Другой эксперимент касался сопоставления разных картинок. Левое полушарие старалось соединить изображения по смысловому сходству (нож с вилкой), а правое основалось на внешнем сходстве (шляпа с полями и тарелка с тортом). Неудивительно, поэтому, что правое полушарие в своей работе использует невербальные и образные компоненты.

Другим занятным экспериментом являлось следующее. Испытуемым давали несложный силлогизм, на который они должны были дать ответ. Например:

Во всех реках, где ставят сети, водится рыба
На реке Нева ставят сети
Водится в Неве рыба или нет?

или:

Каждый художник умеет рисовать зайца
Дюрер – художник
Умеет Дюрер рисовать зайца или нет?

Левое полушарие в 95% случаев подходило к решению силлогизмов теоретически, в 5% эмпирически. Решение сопровождалось однозначным комментарием: «Если здесь написано, что Дюрер – художник, значит он умеет рисовать зайца». Правое полушарие теоретически подходило к решению лишь в 69% случаев, причём, работа таким испытуемым давалась медленно и с волнением. Почти в половине случаев ПП задействовало эмпирический подход: «Водится ли в Неве рыба? Да, водится, сам ловил, ел». Задача на логику этим полушарием не воспринималась.

Степень уверенности и скорость ответа при решении силлогизмов разнились. Например, одна больная с высшим техническим образованием, прекрасно решавшая всё левым полушарием, засомневалась вдруг правым: равны ли стороны у квадрата.

Другой тест предполагал расшифровку метафор и идиом. Напомним, что больные могли решать задание только одним полушарием, поскольку другое было угнетено с помощью электросудорожной терапии. Каждому испытуемому одновременно предлагали прочитать три карточки, на одной из которых была напечатана метафора (идиома) («Горит Восток»), на другой – формально сходная с ней фраза («Горит дом») и на третьей – фраза, интерпретирующая данную метафору («Восходит Солнце»). Испытуемый должен был положить вместе карточки, которые по его мнению, подходят друг другу. Правильными считались ответы, когда вместе оказывались метафоры и их интерпретации («Горит Воскок» - «Восходит Солнце»), формальными – когда объединялись формально сходные фразы («Горит Восток» - «Горит дом»), и нелепыми считались ответы типа «Горит дом» - «Восходит Солнце». Другими метафорами были, например:

Выплыл серебряный серп
Вынули стальной серп
Взошла Луна

и идиомы:

Он сидит сложа руки
Он сидит на стуле
Он бездельник

Эксперимент показал, что левое полушарие гораздо чаще, чем в контроле и чем правое полушарие, пользуется формальным принципом расшифровки идиом, ориентируясь на поэлементный состав фраз; именно его сфера – нелепые ответы. Подобных ответов правое полушарие никогда не даёт. Более того, изолированно функционирующее правое полушарие понимает идиомы не только существенно лучше, чем левое, но и лучше, чем оба полушария вместе в контрольных условиях.

Обобщая выводы можно сказать, что правое полушарие – носитель метафорического (архаического, мифологического) сознания – помнит идиомы и необходимо участвует в дешифровке метафор, пользуясь при этом не поэлементным, лингвистическим анализом, а целостным, гештальтным восприятием. Те же черты правое полушарие проявляет и при решении силлогизмов: строго говоря, силлогизмов оно не решает, а пытается создать на предложенную тему свою модель, питаемую накопленным жизненным опытом. Правому полушарию важнее вспомнить, есть ли в Неве рыба и как она ловилась, и выяснить практически, делится ли 705 на 5, нежели довериться ненадёжным заявлениям. «Всё это ассоциируется с идеями Гуревича об архаическом сознании – цикличном, заполненном конкретными событиями времени (а не времени вообще), о его абсолютном предпочтении старого, известного, проверенного и отсутствии всякого интереса к новому, априорному, существующему вне и до опыта. Для такого провополушарного сознания важно лишь то, что существует в самом опыте и составляет его неотъемлемую часть, которую невозможно выделить из жизненной ткани». (Черниговская, Деглин «Метафорическое и силлогистическое мышление»)

Иной мир левого полушария, носителя «научного мышления», новой информации, формальной логики. Одно, без правого полушария, оно не помнит идиом и, хотя пытается, но почти не может расшифровать метафоры, т.к. для этого одного структурирования недостаточно. Зато с чисто логической задачей решения силлогизмов оно справляется блестяще – ему хватает одной известной и выученной схемы решения, оно не пытается проверить, припоминая свой опыт, «так ли». Также оно ориентированно на восприятие не просто новой, но и рационально поданной информации. (Там же)

Как видно, это две разные философии полушарий, причём не следует по старой традиции утверждать, что правое полушарие символизирует отсталость, неразвитость, детское мышление, поскольку не в меньшей, если не в большей степени, чем левое, оно является участником творческого процесса, его символ стало быть – поэзия. Оно также «творит» мысль, поэтому можно осторожно предположить, что, поскольку первопричина мысли – мотив и сама мысль приходят из области, в которой доминирует бессознательное, создаётся впечатление, что мысль приходит нарочно, сама по себе. Но вскоре ей предстоит постигнуть по выражению Выгодского, «драму слова и мысли», когда ей займётся левое полушарие.

Таким образом, мы приходим к классической бинарной оппозиции, с одной стороны которой находится абсолютная логика, доведённая до схоластики, а с другой, абсолютное чувство, доведенное до безосновательного действия. Причём моменты крайностей приходят и не в состоянии «расщеплённого мозга». Скажем, при волнении, включается вторая система, поэтому совершенные действия уже после осознаются как иррациональные. Или, наоборот, крайний случай левополушарнизма т.н. «холодный расчет», где правит логика и нет места чувствам. Середина процессов полушарий действительно золотая и только центр балансирует личность. Однако есть момент, где крайности не уравнены, а устранены, и где бинарной оппозиции нет места. Об этом – в следующей части.


 

 
eyes straight

Массовое и индивидуальное

01. Если взглянуть на культуру с точки зрения нарратологии или сюжетосослагания, то можно заметить интересную вещь. Довольно большую часть рассказов, притч, сказок, фильмов и т.д., составляют сюжеты, где Герой противопоставлен всему обществу. В этих историях и вправду есть завораживающая сверхъестественная убеждённость протагониста в своей правоте. Он так и стоит, несгибаем, защищая свою точку зрения, даже, несмотря на то, что никаких доказательств он обществу предъявить не может. Начиная с тривиального сюжета про вещий сон и заканчивая библейской притчей про Старика, которому Дух сказал запасаться водой, поскольку она скоро исчезнет вся, а появится уже отравленная – в этих историях главное даже не иррациональное вмешательство в жизнь людей, а, наоборот, чрезвычайная рациональность одного как ответ на психологическое давление масс. Тот Старик, конечно, оказался прав. Как только он запасся водой, она вдруг ушла изо всех колодцев, ручьёв и рек поблизости. Через какое-то время водоёмы вновь наполнились и люди, истощённые, пришли к ним. Они пили ту воду и сходили с ума, видя зверей в друг друге; они бесновались и думали, что сумасшедшим был Старик, а не они.

02. Современный человек кое-где напоминает их; в этом плане он амбивалентен: несмотря на несгибаемую установку «я всегда прав», под действием общественного мнения, он мякнет, колеблется, а потом вконец рассыпается трухой ворчаний. Так может он действительно прав, но общество заставляет его сворачивать на ложный путь? Вспоминается то старое видео одной передачи, где над детьми решили провести эксперимент: за стол посадили семерых и дали каждому по тарелке овсянки. Всем овсянку посахарили, а в одну, последнюю тарелку, бухнули соли. Когда дети расселись и попробовали кашу на вкус, им задали вопрос, сладкая ли каша. – Петя, сладкая? – Сладкая, - весело кивал Петя. – Рома, сладкая? – Д-а-а, - играючи тянул Рома. Света, сладкая? – Очень! – с уверенность констатировала Света. Наконец, очередь дошла до последнего дегустатора. «Катя, сладкая ли каша?» Катя понуро опустила голову и, вздыхая, ответила: «Сладкая…»

03. Истоки внушения и всех манипуляций сознанием следует искать в архаическом прошлом человека. Вопреки эволюционистскому мнению, будто в группе главенствовал самый сильный, в действительности, всегда выделялся тот, кто первым обрёл способность выговаривать членораздельные звуки. Выговоренное слово было способно вводить в транс, оно подчиняло и обращало слушающего в гипнотическое состояние. Кроме того, словесная инструкция активизировала двигательные отделы мозга и стимулировала ответное действие того, к кому обращались. Таким образом, слово ещё и подчиняло. Таких положений придерживается, в частности, социолог Поршнев, который прямо говорит, что первоначально выделялся не самый сильный и не самый умный. Выделялся тот, кто первым овладел способностью к выговариванию чётких звуков. Эта способность завораживала других, заставляя их вначале подчиняться, а потом пытаться подражать.

04. Так появлялось шаманство и колдовские ритуалы. Нетрудно заметить, что магия как таковая, это попытка воздействовать словом на природу, то есть, материю. Слово в те архаичные времена действительно было чудом. Когда оно обрело окончательную фонетическую форму, удобную для многократного воспроизведения, оно ещё не имело референции, оно ещё ничего не называло, ведь служило другим целям. Если можно так выразиться, слово, как нечто божественное, обладало чарующей притягательностью. Для каждого из стаи овладеть им было трудно, его можно было только слушать. Когда какой-то один субъект научился выговаривать слова, он мог обращаться к любому и тот немедленно попадал под его волю, как существо, попавшее под воздействие магических сил.

05. Соотношение гласных и согласных звуков при многократном произнесении слова давало эффект ударных ритмов. Тут можно вспомнить те племена, у которых не было культуры слова как таковой, но они заменяли его на ритмическую музыку; барабан был, наверное, самым первым музыкальным инструментом человека. Ритмика слова обращалась в ритуальный танец, пробуждающий в членах группы намерение войны, или охоты, или заклинаний на дождь. До сих пор эта ритмичность сохранена в любой молитве, будь то Отче наш, буддийская мантра или хоровое пение племени Мамалекала.

06. Лишь с течением времени появилось другое свойство слова – явление отрицательной индукции. Теперь второсигнальная система включалась в каждом субъекте группы и блокировала рефлекс повиновения. Позже эта функция обособилась и превратилась в индивидуальную волю. Её суть – это противостоять психологии массы, не поддаться внушению и уклониться от подражания. Тогда это было всего лишь внутренней речью, однако она и развивала индивидуальное сознание. Таким образом, гипнотизирующей силе индивид противопоставлял собственную первую мысль. Тут можно вспомнить А. Н. Леонтьева, который говорил, что индивидуальное сознание появляется тогда, когда появляются личностные смыслы.

07. Быстрое развитие речи и индивидуального сознания у первобытных людей сводило на нет необходимость инстинктивного поведения. Иными словами, каждый теперь действовал в большей степени «своим умом». Такая поспешная индивидуализация не могла быть адаптивной – в результате группа просто распалась и каждому приходилось выживать поодиночке, что ни к чему не привело. Не исключено, что ответом на столь интересующий антропологов вопрос, так куда же делись неандертальцы, может служить как раз их успехи на шкале психологической эволюции. Можно предположить, что им не хватило механизмов торможения, чтобы заново организовать свою группу, только уже не на уровне внушения, а на речевой основе.

08. Место обитания вымершего неандертальца через какое-то время занял кроманьонец – практически современный человек, обладавший полноценной речью и развитыми лобными долями мозга, что дало Поршневу повод говорить о них, как об «органе внушаемости и торможения индивидуальности». Напомним, что именно лобные доли мозга являются центрами программирования поведения.

09. В целом, путь человека представлял собой гонку и пересечение всяческих проявлений внушения и контрвнушения. Склонность человека к индивидуализации сознания порождала механизмы сопротивления этому, т.е. всё новые способы массовизации. Этот процесс продолжается до сих пор. Вырвавшись из-под гнёта инстинктов, перволюди попадали в зависимость от образов (тотемические рисунки, тату, амулеты и т.д.). Вырвавшись из-под этой зависимости, они попадали во власть вербальной суггестии (то есть, внушения – ритуалы, танцы, сатурналии). Наконец, выбравшись из неё, они столкнулись с новым механизмом порабощения. Таковыми были войско с его насилием над индивидом и церковь как власть иррационального над рациональным, что соответствует так называемым «искусственным массам» из определения Фрейда. Забегая вперёд, скажем, что ныне функцию массовизации психики взяли на себя СМИ.

10. Человек научился речи, развил свое сознание, противопоставляя себя колдуну и тем, кто был всё ещё заворожен им, выделяясь из пещерного стада. Он как мог боролся с настигающими его силами психологии масс только для того, чтобы служить в армии, ходить в церковь, слушаться политиков и смотреть телевизор, который, кстати, тоже пробуждает массовую природу сознания. Здесь можно исходить из нескольких точек зрения. Возьмём мы ли мы Юнга с его коллективным бессознательным, или Фрейда с его лидером-символом Суперэго, или, скажем, Оргету-и-Гассета вместе с Маркузе с их массовым и "одномерным" человеком. Итог один – массовое больше апеллирует к бессознательному, чем индивидуальное, поэтому от него и большая угроза.

11. Даже если брать аспект этики и совести, как неких сдерживающих функций, то массовое все равно обгоняет. Если в древние времена имела место групповая этика (система табу), то потом она стала т.н. "старой этикой" – торжеством Суперэго, которое тёрлось о «тень», то есть, подлинное Эго, и так возникало статическое напряжение совести. В настоящее время человек понял, что он везде детерминирован. Он зависим от тела, экономических реалий и поэтому неуверен в своих идеологических подходах. «Тирания коллектива и ощущение тотальной структуры подтачиают психологическую опору индивида. Массовая психология, отвергая в принципе значение отдельной личности, лишает Эго последней опоры и чувства уверенности в себе» (Э. Нойманн «Глубинная психология и новая этика»)

12. Но был и промежуточный этап массовизации, который так сразу не заметен. Если взять того же А.Н. Леонтьева, который говорил о «простейшем внутреннем строении сознания» и выделении личностных смыслов, то мы увидим, что однажды смыслом стало то, что могло быть и личностным и массовым. Это – продукты производства. Так как общая собственность ставила людей в одинаковые условия, продукты производства одинаково отражались как в сознании отдельного человека, так и в сознании коллектива. Иными словами, «блага» были гарантом приобщения индивида к массе, так как без них индивиду было не выжить.

13. Ныне, когда производство обеспечило всех довольно благами, в благо превратился сам принцип накопления. Если посмотреть на жизнь с этой позиции, то можно сказать, что принцип экономии стал доминирующим: положение в обществе, престиж, авторитет, звания – это всё то, что надо копить. Даже в сфере символического надо чем-то владеть, иначе оказываешься за бортом. Экспонента такого роста всегда тянется к бесконечности вверх. Ещё Фромм показал, что приобретательство не имеет пресыщения.

14. Принцип экономии и накопления символического стал исчезать, когда человек оказался в условиях, где из его жизни было убрана необратимость. Скажем, в 19-ом веке, высокое положение в обществе (собранное как сумма каждого положения в разные моменты жизни) сулило, прежде всего, уважение со стороны общества, что порождало авторитет. Он давался пожизненно, и даже самое мерзкое материальное положение не могло притупить, скажем, благородной крови. Ныне, когда позиции в обществе стали условными, так как кто угодно теоретически может оказаться на любой из них, они стали ещё большей условностью, не подкреплённой ничем. Теперь исчезли градации общества и всё оно стало единым в своей психологии.

15. Эта волна началась в конце 19-ого века и закончилась в начале 20-ого, когда известные события на трети земного шара потребовали сплочения масс. Как мы уже отметили, необратимость накопленных символических регалий индивида была у него отнята и тут уже началась эра с другим глобальным принципом массовизации – симуляцией.

16. Я прихожу к тому выводу, что на определённом этапе развития жизни – причём даже её бытового аспекта – есть грань, где заканчивается реальность и начинается «кажимость». Кажимость безопасности, кажимость достатка, кажимость превосходства. Иллюзией становится даже бессмертие. Новые технологии дают возможность жить, практически полностью исстрачивая потенциал тела. Смерть может наступить теперь лишь в результате ошибки, технической оплошности, случая, прокравшегося в систему. Расстояние и время нивелировались. С помощью скоростей можно и нужно сводить их на нет.  

17. Условия жизни представили глазам иллюзию, в которую многие поверили. Если пренебрегать деталями, то быт современности идентичен недавним представлениям будущего, хотя многое ещё предстоит сделать. Посмотрите на материалы современной жизни: они не носят следов времени или производства. Посмотрите на автомобили, помогающие истреблять пространство и по-детски радовать скоростями. Блестящий хром, матовый пластик, идеальная фактура кожи и приглушенные тона цветов на стеклянных отражениях. Посмотрите на города, тонущие в сиянии галогенового света. В самых передовых – электричество и телевизоры работают и днём и ночью, в квартирах и на улицах. Накопительство уступило место растратам. Тут не лишним будет вспомнить Хаксли с его «духовидческим опытом, полученным на антиподах ума», то есть, от тех предметов, которые больше похожи на внеземные из-за совершенства форм или исходящего света. Но, как известно, это достаток в форме пресыщения.

18. Мир тоффлеровской Второй волны (середина 18-ого века – конец 20-ого) был миром промышленников и экономистов. Современный мир – это мир дизайнеров и рекламщиков. Эти два направления стремятся упорядочить мир, привести его: а) к типизированной упорядоченности и иллюзии оторванности от реальности и б) к денежному эквиваленту.

19. Сейчас массы становятся вовлечены в ими же выдуманное царство интегрального, вирутального. Вся Вселенная уже разложена на двоичный код и при желании может быть спокойно воспроизведена. Новая эра – это эра пролиферации экранов и изображений. Человечество стремится записать всю свою жизнь на плёнку, киноглаз проникает повсюду. На сцену выходят корпорации вроде Гугла с их разветвлённой системой декодирования реальности в бинарный код, который можно при желании воспроизвести на экране.

20. Все эти изменения настолько быстры и ёмки информационно, что создается впечатление, будто человечество ускорилось уже до последнего – на пути ко дну котлована.

 21. «Дождь, который усиливается перед тем, как прекратиться. Река, которая ускоряет свой бег на подступах, к водопаду. Спортсмен, утрачивающий координацию движений с приближением победы. Гиперчувствительность к конечным условиям». «Известно, что старые часы начинают постоянно спешить. Им не терпится, чтобы все побыстрее закончилось.» (Ж. Бодрийяр «Пароли»)

22. Что означает данное ускорение течения времени по мере того, как дело идет к концу?

Эта торопливость вещей, процессов и понятий - есть не что иное как стремление смерти, даже не к смерти, а тотальному уничтожению, превращению в Ничто. Человек живёт десятки лет, а истлевает за недели. Труп всегда спешит обогнать себя ради Ничто. Так и человек – обгоните реальность и вы исчезните. Но для этого, конечно, нужны усилия всех, это и есть цель массовизации – исчезнуть бесследно.  

23. Здесь было упомянуто, по крайней мере, пять видных учёных, но даже их оптимизма не хватит, чтобы поверить, что в этой эре найдётся место индивидуальному, а не массовому. На всякий случай, вот одно из их отличий:

Массовое и индивидуальное всегда работают на противоположностях: человек массовый никогда не пожертвует чем-то ради массы, взять у него это можно лишь очередной манипуляцией сознанием. Человек же индивидуальный всегда готов поделиться хоть с кем. Это, кстати, и называется свободой.

 
 
eyes straight

Неофрейдистская концепция Э.Фромма как смысл фильма "Бойцовский клуб"

 Единственное, за что можно упрекнуть Чака Паланика, так это за излишнее потакание массовой культуре; единственное, в чём небезупречен Финчер – в вольности преобразования концовки романа. Последнее мы просто спишем на требования жанра кино, а вот рассмотрение проблемы героя, как порождения массовой культуры нам очень поможет в анализе фильма. Collapse )

Collapse )
eyes straight

В онейронавты берут всех

Из всех «–навтик», эта, пожалуй, самая безопасная. В своём классическом определении онейронавтика – это исследование собственного мира сновидений. А чтобы стать онейронавтом, не требуется ничего, кроме условий для спокойного сна. И тут, конечно, следует добавить, что чуть меньше, чем полностью, этот вид занятий базируется на том, что принято называть осознанными сновидениями. На данный момент приличных или более-менее научных сведений о механизмах бодрствования во сне нет, несмотря даже на то, что тысячи и тысячи сновидцев продолжают бороздить просторы своего бессознательного, изредка отвлекаясь от дела, чтобы поделиться с желающими новыми техниками.Collapse )