Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

eyes straight

Топика (одно детское размышление)

Теперь-то я вижу, что мир как-то организуется и живёт сам собою, но раньше – думалось мне – он требовал моего участия и мыслительного, почти телепатического, вмешательства. И до разрешения космологического спора чистого разума с самим собой, ничто не имело право погружать юный ум в противоречия и строить ему каверзные парадоксы. Впрочем, любая детская логика склонна уличать физические явления в непоследовательности, требовать от них немедленных объяснений, пока они не будут обоснованы более-менее рационально. Но тогда очень хотелось верить, что нет на свете такого затруднения, через которое человеческая мысль не проложила бы дорогу. Как бы там ни было, два вопроса интересовали меня особо: верит ли бог в бога и занимает ли место место? Мы сосредоточимся на втором.   

 Мой ход рассуждений был прост: все вещи занимают место. При перемещении вещей сдвигаются только вещи, а само место остается неподвижным. Каждый раз вещи занимают новое место, но это перемещение никак не влияет на сами вещи. Таким образом, помимо существующих вещей, есть также место, которое не есть вещь, но которое занято каждой вещью. Поскольку есть «просто» место, то оно находится где-то. Отсюда вытекает вопрос: находится ли место в месте (т.е. занимает ли место место) и если да, то как и какое. Вот вся цепочка (естественно, сейчас переложенная на нужный язык), которая надолго заняла юный ум и снова и снова прогонялась взад и вперед. То, на чём она неизбежно заканчивалась, была следующая мысль. Однажды я заподозрил подвох в том, что не удается доказать то, что вещь занимает место, не помогли даже привлеченные к рассуждению понятия пустоты и движения, через которые доказывалось существование места. Каждый раз ум мыслил либо вещь, либо место, но не мог помыслить занятие телом места, поскольку тут было уже только тело, без места. Преодолеть затруднение не было возможным, после чего проблема потеряла свою значимость, а после лишь появлялись дополнительные противоречия, которые ещё больше заставляли оставить тему в покое.

 Естественно, при разработке проблемы ум начал вести градации и уходить то в неделимые частицы (насколько я тогда их мог себе помыслить), то в космические объекты и их вселенские величины. Например, Земля вращается (движется) вокруг своей оси. Земля движется вокруг Солнца со скоростью около 30 км\с. Солнце и вся солнечная система вращается вокруг галактики Млечного Пути со скоростью 220 км\с . Млечный путь с Солнцем и Землей вращается со скоростью 20 км\с вокруг созвездий Геркулеса и Лиры. Можно построить и дополнительные точки отсчета. Поскольку скорости вращения достаточно большие, можно сказать, что тело размером с человека каждую секунду оказывается за сотни (если не тысячи – мы не претендуем на точность) километров от того места, где было секунду назад. Под местом тут, конечно, подразумевается пространство, но этот термин не так удачен, поскольку обозначает в принципе некую общность (всех мест), а не что-то отдельное. Иными словами, существует «просто» некое место Вселенной, в которое, увлекаемые движением, попадают тела, в том числе, и мы сами, причем само движение незаметно и едва ли регистрируется органами чувств.  А если строго закрепить (гипотетически, конечно) какую-то вещь за каким-то местом, то в это же мгновение она метнётся куда-то вбок; вернее, это мы метнемся, но будет казаться наоборот.

 Конечно, нельзя закрепить тело за каким-то местом; в том-то и заключается проблема, что место не затрагиваемо ничем. Очень кстати для этого хода мысли подойдёт хайдеггеровское понятие сущего. Сущее – некое «то», вещественность, протяженность, материальность, видимость, словом, всё то, что принимает в расчёты классическая физика. Немного перефразировав исходное положение (кстати, блестяще сформулированное), можно сказать, что всякое сущее постольку и до той степени, в которое оно сущее, занимает место. Здесь спрашиваемое раскрывается в 4-ой книге «Физики» Аристотеля. 

 Он проделывает сходные рассуждения: «место представляет собой нечто наряду с телами и что всякое чувственно-воспринимаемое тело находится в каком-либо месте. Сила места будет поистине удивительной и первой из всех прочих сил, ибо то, без чего не существует ничего другого, а оно без другого не существует, необходимо должно быть первым: ведь место не исчезает, когда находящиеся в нем вещи гибнут».

 Далее Аристотель указывает: «оно имеет три измерения: длину, ширину и глубину (т.е. те самые измерения), которыми определяется всякое тело». Это вполне удовлетворяет современному понятию о трёхмерном пространстве. Однако здесь немногие видят ускользающее противоречие. Трёхмерность пространства вытекает якобы из того, что любое тело имеет три измерения, причем каждое измерение (глубины, ширины и высоты) не зависит от двух других. Однако: любое измерение будет касаться сущего, т.е. тела или вещи, а не места, ведь мерили-то мы материю. Таким образом, готовые констатировать трёхмерность всего сущего, мы перенесли свойство быть трёхмерным на пространство, что ошибочно. Вернее, незаконно с точки зрения логики, ведь это не получает никакого доказательства. Иметь три измерения – свойство тела. Но также к телу принадлежат другие свойства или атрибуты, вроде цвета: быть зеленым. Мы же не переносим свойство быть зеленым на место. Также незаконны и манипуляции с понятием места (пространства) в разборе изменений свойств самого пространства-времени у некоторых космических объектов (напр. черных дыр): любое физическое явление или процесс здесь будет относиться к сущему, но никак ни к самому пространству, по крайней мере то, которое удалось опознать на опыте (о применении которого, кстати, физика не устает хвастать на каждом углу). 

 Далее Аристотель сам говорит, что место «не есть что-либо присущее предмету», т.е. оно никак не может быть трёхмерным, если идти к этому по пути от вещи. Впрочем, Аристотель и место понимает по-своему: «место <...> имеет видимость материи и формы. Когда воздух [в чаше] становится водой, место исчезает, так как возникшее тело оказывается не в том же самом месте». Иными словами по Аристотелю тело (занимающее место) уже не есть место: всё присущее месту было делегировано телу.

 Далее: «первая неподвижная граница объемлющего тела – это и есть место. Поэтому место и кажется какой-то поверхностью, как бы сосудом и объемлющим телом». То есть, само тело как тотальная вещественность выступает занимателем места так же как шар, погруженный в воду, является вытеснителем воды: когда шар, то уже не вода; когда тело, то уже не место. Но тогда мы уже не можем говорить о том, что тело занимает место, ведь шар не занимает воду, а своими внешними границами выталкивает её. К этому относятся и следующие слова: «кроме того, место существует вместе с предметом, так как границы существуют вместе с тем, что они ограничивают». В итоге получаем, что если граница тела и есть место, то тело без границ не будет иметь своего места или будет находиться вне места. Границы тела как бы узаконивают его, вещь есть вещь лишь в той степени, в какой у неё есть поверхность, без поверхности нет и ограничивающего места. Неудивителен поэтому следующий аристотелевский вывод: «И одни части занимают место сами по себе; например, всякое тело, способное к перемещению или к увеличению само по себе, находится где-нибудь, небесный же свод, как было сказано, в целом не находится нигде и в никаком месте, раз никакое тело его не объемлет». «И место находится где-то, но только не в месте, а как граница в ограничивающем теле, так как в месте находится не все существующее, а только способное к движению тело». 

Сущее постигаемо чувственно, а место, стало быть, умопостигаемая сущность. Но как доказываемо её существование? Аристотель дает бытие месту, отправляясь от тела и его границ, но тогда, как мы уже сказали, неверно, что тело занимает место.

 Можно подойти к доказательству существования места через пустоту и движение. Но прежде чем её осуществить, введем новый термин. Поскольку любая вещь по своей вещественности делима, то эта делимость есть наличие пустоты между отдельными элементами. Идя вглубь элементов, мы вынуждено приходим к элементам, которые неделимы, иначе всё есть пустота и не есть тело.

 Тут сделаем небольшое отступление в сторону физики. Как можно заключить из опытов с субатомными частицами, неделимого сущего нет. Всё дело лишь в мощности технологий, позволяющих добиться всё более экстремальных условий и всё более мелких частиц. Например, обычный кислород после 40 тыс. атмосфер становится небесно-голубым твёрдым кислородом; после 100 тыс. атмосфер – красным кислородом; после 1 млн. атмосфер становится металлическим кислородом, а дальше – сверхпроводником. Можем к давлению прибавить и температуру в десятки тысяч градусов, при которой вещество превращается в тяжёлую плазму и полностью теряет свою структуру. По мере дальнейшего нагревания не остается ни атомов, ни ионов, получается сплошная ядерная материя. В принципе вещество можно нагревать до бесконечности. После прохождения порога в 2 трлн. градусов, оно превращается в кварк-глюонную плазму. Если нагревать и её, будут появляться всё новые и новые частицы. При температуре в квадрильоны (1015) градусов частицы начнут терять массу, а по предположениям, после 1032 градусов что-то начнёт происходить и с самим пространством. Иными словами, двигаясь от сущего, мы приходим уже к не-сущему – пространству.

 Безусловно, материя как таковая лишь на атомном и субатомном уровне есть индивидуальная вещественность, то есть та, которая отделена пустотой от другой сущности. Идя в гипотетическую бесконечность деления, физики предположили существование или даже редуцирование любых материальностей к волнам и колебаниям, что дало начало неподтвержденной теории струн. В ней прослеживается тенденция сгладить выделенную нами трещину между сущим и пространством, т.е. сказать, что существуют некие струны, которые, обладая невидимым даже в эксперименте размером, и являются виновниками всех видимых процессов. Правда, такая их уменьшенность даже не оставляет четкости в вопросе: а являются ли и они сущим? Если да, то они не пространство и так далее… наше рассуждение придет к началу; но если струны сольются с пространством, то в итоге некорректно будет говорить о материи и пространстве (если они одно и то же). К тому же ряду относится и гипотеза о том, что, уходя к струнам, пространство перестаёт быть трёхмерным и описывается уравнениями для одномерного пространства, но и здесь мерность с материи переносится на не-материю. Закончим наше отступление тем, что всё же, будем различать пространство и материю.

 Для удобства вообразим себе тело с тотальной вещественностью, т.е. то, в котором нет пустоты, назовём его «телом нулевой степени». В свою очередь, пустота будет характеризоваться как место, в котором «нет никакого тела», то есть, «нулевая степень места». Когда тело нулевой степени занимает место нулевой степени, из этого места уходит пустота, но не место, ведь оно страдает – оно «занимается» телом. Впрочем, страдание это эфемерно; вещи слишком легко занимают новое место.

 Как уже было сказано, любое тело размером с яблоко, находящееся на нашей планете, каждую секунду оказывается за тысячи километров от того места, с которого мы начали отсчет. Это называется движением. Движение присуще только телам, а о движении места мы ничего знать не можем. Любая построенная система координат, если только она не условность, тоже принадлежит к некому сущему (напр. центр Млечного Пути) и сама занимает каждый раз новое место. Однако движение (занимание места) не регистрируется органами чувств и не влияет на материю вещи. А существует ли само движение? Мы всегда говорили, что в движении движущееся тело каждый раз занимает новое место по сравнению с каким-нибудь другим телом (точкой отсчета). Представим теперь, что у нас есть исключительно пространство (место нулевой степени, т.е пустота) и одно тело нулевой степени. Для удобства можно представить себе белый экран (как бы пустота) и любое сущее. Чтобы избежать проблем с пустотой внутри сущего, то для удобства представим, будто оно неделимо. Поскольку гравитация есть взаимодействие между телами, то здесь она присутствовать не будет, поскольку мы имеем одно тело. Но что с ним будет? Будет ли оно двигаться, если придать ему ускорение? Как нам это узнать? Как вообще, не опираясь на другое сущее, узнать о движении одного сущего? Кинематика нам ответит, что без системы координат нельзя говорить о движении, но не потому что нет движения, а потому что нет системы отсчета. Но система координат  в реальности никогда не привязана к месту, к месту вообще нельзя ничего привязать, даже представив себя где-нибудь во Вселенной, вдали от объектов, нельзя быть уверенным в том, что стоишь на месте.  

 Наша проблема – это проблема глагола или того слова, которое должно встать между сущим и местом. Вещь занимает место, оно погружено в место, место превращено в вещь, вещь – ликвидация пустоты как незанятости... Если мы оперируем со словом «место», то мы не избежим его страдательного залога: место ликвидируется, занимается вещью. 

 Можно построить своеобразный мыслительный треугольник и его вершины обозначить понятиями: движение, пустота, место. Если мы возьмем тело и докажем, не опираясь на какое-либо другое тело, существование хотя бы одного явления, мы докажем существование и двух остальных. Можно пойти и другим путем: ответить на вопрос как именно тело «занимает» место. Именно здесь мозг встречает препятствие. Ему способствуют три вещи: во-первых, то, что вещь и место это не одно и то же, во-вторых, мыслится всегда только что-то одно, и, в-третьих, мы сами от рождения погружены в место и не знаем на опыте, как тело не может занимать место.

 Но вернемся к вопросу, откуда нам известно про место. Мы заметили, что вроде бы это знание мы имеем, поскольку есть движение тел – они  ликвидируют пустоту, передвигаясь к другому месту. Эта «другость» выражена в расстоянии между предметами, т.е опять же из места. Или из вектора движения. Поскольку тело имеет только одно направление движения, то это залог перемещения. Но вектор есть ориентированность на другое сущее, точку отсчета. Идя от движения и измеряя нечто из разницы двух измерений этого нечто (отдалившегося тела и точки отсчета) мы констатирует наличие этого нечто. То есть, ответ был получен ещё до измерений, когда было введено некое понятие. Представим себе ванну с водой. Два кораблика могут находиться только на воде. Наше условие: чтобы доказать, что вода существует, мы удаляем один кораблик от другого и измеряем мерность воды, в результате получаем воду. Сам ответ уже содержится в измерительном приборе. Похоже, что идя от сущего, никогда не удается придти к месту. Как решить парадокс?

 Во-первых, можно пойти по тому пути, по которому идёт современная физика, т.е. принять ту точку зрения, что гипотетически, идя вглубь частиц, мы в итоге придём к полному тождеству частиц и пространства, получим некую аморфную массу, из которой сделана Вселенная. Но дело остается в различении  (надеемся, незазорно будет здесь использовать термин Деррида). Сама пространственность и материальность предполагает то, что одно отлично от другого с самого начала. Если всё тождественно, то сам принцип различения применяется к сущему и пространству как бы извне, но тогда он уже не входит в описание Вселенной. Это похоже на концепцию времени. Поскольку принципу временности подвержено всё, кроме самого времени, оно как бы находится вне всего и лишь "оттуда", "извне" действует на сущее, само избегая своего же воздействия.  

 Во-вторых, можно искать ответ в самом субъекте и структуре его мышления, как это делал Кант, но тогда трудно будет избегать соблазна перенести принцип пространства за пределы человеческого мозга. 

 В-третьих, можно поменять роли и при этом уничтожить два предыдущих варианта. Например, сказать, что ни пространство не в субъекте (Кант), ни мир – в пространстве (физика). «Пространство наоборот «в» мире, насколько оно разомкнуто конститутивным для присутствия бытием-в-мире. Пространство не обретается в субъекте, ни он не созерцает мира, «как если бы» тот был в пространстве, но онтологически верно понятый «субъект», присутствие, пространствен». (М. Хайдеггер «Бытие и время»). Таким образом, ответ на вопрос, занимает ли место место, лежит ни в плоскости науки, ни в плоскости феноменологии. Его место - в плоскости онтологии. Но пока едва ли можно похвастаться достаточной её проработанностью.  "Одно детское размышление" так и остается незаконченным. 



eyes straight

"2001: Космическая одиссея" - так показывал Кубрик

 

Когда Заратустре Стэнли Кубрику исполнилось тридцать три года, покинул он свою родину и озеро своей родины и поехал к берегам Альбиона. Здесь наслаждался он своим духом и своим одиночеством и в течение двадцати лет не утомлялся этим. Но наконец изменилось сердце его – и в одно утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и так говорил к нему: «Великое светило! К чему свелось бы твоё счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь! Я хотел бы одарять и наделять до тех пор, пока мудрые среди людей не стали бы опять радоваться безумству своему, а бедные – богатству своему».

Приняв в соображение, что Англия будет содействовать созданию «Лолиты» (1962 г.) более, нежели до невроза подозрительная Америка, Кубрик без доли сожаления и, руководствуясь исключительно благими помыслами, оставляет последнюю навсегда, и так, на новой родине, проводя дни в трудах над «Стренджлавом» и в раздумьях над кларковским «Стражем вечности», решает привести замысел своей «Одиссеи» во исполнение…


Давным-давно, задолго до того, как титаны вырубили кратеры для вулканов, потихоньку насвистывая во время своей многотрудной работы; задолго до того, над водою прорезались первые материки, чтобы влиться в синод воздушных стихий, а Бог не плутовал с месяцами, планеты и звёзды всё также тщили своё обращение и всё также сновали над безликой Геей суматошливые летние солнца и вкрадчиво звенящие цимбалы осенних полнолуний – задолго до того, как стало быть само лето и сама осень. Словом, вот этот-то парад планет до начала всех времён и ухватил первый, вырвавшийся из потаённости кадр «Космической Одиссеи». Сопровождаемое симфонической поэмой Рихарда Штрауса «Так говорил Заратустра», устрашающее и чарующее для всех гелиотропов видение ознаменовывает собой конец лунного затмения. И кто посмеет упрекнуть Стэнли в эклектике, когда сам он стоит с камерой там, где нас нет и никогда не было – кадр снят с точки зрения наблюдателя, находящегося на Луне.

Насколько близок пророк Заратустра Заратустре, созданному Ницше? И насколько все они близки кубриковской «Одиссее»? Первые зороастрийцы были более магами, нежели философами, более теологами, нежели магами и более алхимиками, нежели теологами и стяжали себе на алхимическом поприще немалую славу. Одним из их догматов было следующее: все земные события есть отражения событий небесных, прежде всего, событий, происходящих в синоде стихий космических – в обращении планет, а также солнечных и лунных затмениях. Чем драматичнее и важнее происходящее в космосе, тем более изменчив и наш подлунный мир. Эта вселенская драма всегда увлекала человека, тем, конечно, мощнее стало её пришествие и открытие «Космической Одиссеей» в мире кинематографа.

Зороастрийцы, суть и прочие алхимики не придавали значение троице; их волновало число «четыре», не только как число сезонов, но и как число переходов духа или особых превращений любого вещества. Случайно ли, что «Одиссея» также разделена на четыре тематических части. Среди всех событий необычайно тёмных и смутных для современного осмысления, вроде происхождения жизни или человека, Кубрик показывает в первой из них зарю человека. Будь Кубрик героем-повествователем, он читал бы здесь «Метаморфозы»:

После того как Сатурн был в мрачный Тартар низвергнут,

Миром Юпитер владел, - серебряный век народился.

Золота хуже он был, но жёлтой меди ценнее.

Сроки древней весты сократил в то время Юпитер,

Лето с зимою создав, сотворив и неверную осень

С краткой весной; разделил он четыре времени года

Тут впервые в домах расселились. Домами служили

Людям пещеры, кусты и лыком скрепленные ветви

…Худшей руды, и в него ворвалось, нимало не медля,

Всё нечестивое. Стыд убежал, и правда, и верность;

И на их место тотчас появились обманы, коварство;

Козни, насилье пришли и проклятая жажда наживы

Жизнь обезьяноподобных людей каменного века проходила в торжестве сонной бессмысленной бессознательности, которая не позволяла тёмным существам понять, что есть нечто во внешнем мире, помимо коварных леопардов или другого такого же племени, грозящего согнать их с источника. Первым шагом к осознанию этого становится Монолит, немыслимым даже для нас образом появляющийся возле первобытной стоянки. Здесь должно случиться что-то определяющее, немыслимое по своей сакральной важности. Звучит психоделический то ли 12-ти, то ли 18 голосный «Lux aeterna» Дьёрдя Лигети, а Луна, ещё не слив рог с рогом, вновь – уже во второй раз в фильме – выстраивается в один ряд с Солнцем. Монолит становится посредником этого сакрального момента. Он вторгается в сумерки человеческого сознания и дарует вожаку истину: кость, которую он сейчас держит в руках – это ещё и оружие. Так начинается раздор человека с животным миром, то есть, с природой; и больше никогда не подойдут к его стоянке милые капибары. Вскоре дарованная истина проверяется на сородиче, здесь Кубрик не показывает ничего неясного: первое убийство было совершено из-за трусости, но значимость совершенного события так и не не достигает сознания человеко-обезьян и они продолжают бить уже мёртвое тело сородича. Кость подбрасывается в небо; всё, что дальше – это уже парящий на поприще Косма футуристический корабль.


 
   

Примерно 1\40 секунды – столько понадобилось Кубрику, чтобы описать всю историю, положенную то ли временем, то ли Богом, то ли неведомым проведением в отрезок от каменного века до второго года третьего тысячелетия. Если в великих цивилизациях, замеченных не только неуничтожимыми постройками, шумными революциями, рождениями и казнями, голодом, открытиями и раздорами и был смысл, то, несомненно, он состоял в том, чтобы развить и поставить на ход технику и так, искренне и беззаветно верить в новую космическую конкисту. Монолит не только вдохновил человеко-обезьяну на убийство, открыв в кости орудие, обратной стороной открытия явился прогресс. Эти люди ничего не создавали, все они – до самых до наших дней лишь актуализировали и разворачивали данный Монолитом неведомый структурный код и никому в голову не пришло видеть его актуализацию во всем создаваемом механистическом и техническом. 

На древнегреческом «монолит» (μονόλιθος) значит «один камень». На языке алхимиков один черный камень – эта та самая prima materia; он более материя, чем камень, более первосущее, чем материя, более метафизика, чем первосущее. Он – исток трансмутаций в сознании всего рода антропос. Как можно судить по истории, умещающейся в примерно 1\40 секунду – трансмутаций по разворачиванию на планете техники, сумасшедшего и тотального гнозиса, грозившего исчислить своим бинарным кодом всё и вся. Кто сказал, что нет ума как вещества, как протяжённости? – Кубрик одним краеугольным монолитом опровергает положения Декарта.

Чей эстетический взор, не познавший настоящего катарсиса, посмеет упрекнуть Стэнли в эклектике, когда воды штраусовского «голубого Дуная» рассекают космические корабли? Люди недалёкого будущего плавно подводят повествование картины ко второму камню отдалённого прошлого: экспедиция отправляется на Луну для исследования загадочного камня. События космоса в свою очередь отправляются вновь выстроить Землю, Луну и Солнце в одну линию. В момент свершения затмения второй Монолит, находящийся на Луне, начинает издавать неизвестные сигналы.



 
   

Почему второй камень был зарыт на Луне? И почему затмение совпадает с высадкой экипажа на Луну? А может, разворачиваемый человеком строго по графику структурный код Монолита сам подводит его тем временем к шагу номер два, когда разворачиваемая таким образом техника достигнет нужного уровня – не раньше, но и не позже. «Медленно течет жизнь всех глубоких родников: долго должны они ждать, прежде чем узнают, что упало в их глубины. Если б я захотел потрясти это дерево своими руками, я бы не смог этого сделать. Но ветер, невидимый нами, терзает и гнёт его, куда он хочет. Невидимые руки ещё больше гнут и терзают нас», - и так тоже однажды говорил Заратустра.

В свете проделанных размышлений начинается ясно осознаваться, кто такой HAL – главный антигерой третьей части «Одиссеи», хитроумный компьютер, который не только научился общаться на равных с человеком, но и имитировать имитирование чувств. Поразительно, но антигерой с одним инфракрасным глазом – это единственное Зло, с кем во время всего фильма Герою приходится бороться. Машина начинает понимать, что в сердце двух пилотов корабля, неспешно пробирающегося через время по тропам славы к Юпитеру, зародились сомнения насчёт их механического друга. HAL решает не подвергать риску священное для железного сердца задание прибыть на Юпитер, и, поэтому подстраивает обстоятельства таким образом, чтобы убить оставшихся в живых пилотов. Техника и смерть вновь слиты воедино в одном творении рук человеческих, рабов разума, захваченного в далёком прошлом заданием по развертыванию кода техники и убийств.

Но кем же стал сам человек? И кто же тут станет упрекать Кубрика в том, что его актеры недостаточно эмоциональны, скованны, иногда чрезмерно стереотипны, когда режиссёр ясно говорит о том, почему именно таково будущее человека, пусть даже недалёкое. «У них есть свои страстишки на день и страстишки на ночь, но здоровье – выше всего». В этом месте «Заратустры» Ницше говорит о своего рода вырождении человека. С момента титанов, которые потихоньку насвистывали, вырубая кратеры во вулканах, а так же героев, а потом легионеров, которых сменили революционеры, человеческий дух нищал, растрачивался, состирывался с холста сознания в прогонах бесконечного континуума. Человеческий дух нищает и это факт. 1968-ой год – самый накал гонки вооружений и массовых истерий в отношении смертоносного атома. Но Кубрик вместе, конечно, с Ницше, были всегда спокойны: никогда такая война не началась бы, будь у двух держав хоть в сто раз больше пороху. Они не страшнее, чем двое мальчишек, случайно в запале драки, нашедших в песке настоящий пистолет. Выстрел не прозвучал бы никогда – ибо стреляет не оружие, но человек. Правда, смелых на нашей планете уже давно нет.

Страстишки на день и страстишки на ночь – это симулякры того, что призвано захватывать и развлекать в обществе демократического тоталитаризма. «Счастье найдено нами», - говорят последние люди, и моргают» - падение в обыденность – вот подлинный конец антропоса. Кубрик между строк не упоминает страстишки на день и страстишки на ночь, но зато указывает, на какое именно предприятие человеческий дух был пущен в расход.

Сравнительная мифология в одном до конца так и не прояснённом месте затрагивает того, кого зовут HAL’ом. Вернее об этом следует говорить, как о чём-то. Это нечто, призванное обозначить отдельную реальность, коварно вставленную в бытие злым демиургом. Этот поворот мысли так и заставляет говорить о том, что это вторая, отдельная реальность и есть Евангелие от Стэнли. Если Монолит был послан Космосом на Землю, чтобы земляне осуществляли планы Его и замыслы Его, то есть, разворачивали в течение всей своей истории код по взращиванию машин на пастбищах своего духа, то HAL является органическим порождением Монолита, Его Сыном от рода… Так Он претворил кости в космические корабли.



   
   

Муза, скажи мне о том муже, который… До сих пор в фильме не хватало самого Одиссея, того, кто всегда стремится вернуться к себе домой, на невиданный двадцать лет остров Итаку. Причём возвращение домой понимается в самых широких смыслах, а, поскольку ближе самого себя, другого дома нет, то «Одиссея» (в данном случае, гомеровская) – самый главный архетип человечества, архетип возвращения к самому себе – это и есть отпущенное вселенной окончание всех человеческих поисков и странствий и поэтому в подлунном мире возвращение к себе самому есть предприятие лишь для тех, кто выскажет потребную для того твёрдость духа. Боуман, напротив, стремится в бесконечность внешнего мира. Таков в принципе человек и Боуман, странствующий к Юпитеру – конечно же аллегория всего рода, поэтому и странствие своё он то ли по небрежности судьбы, то ли из коварных побуждений демиурга, совершает один – для 2001 года так далеко человечество ещё не добиралось. На колоссальном противопоставлении одиссеи как путешествия во вне и во внутрь, Кубрик и строит свою кинематографическую планисферу.

 

Первоначально предполагалось, что третий монолит будет на Сатурне. Однако Кубрик сталкивается здесь с трудностями технического плана: гелиевые и водородные кольца планеты не выглядят достаточно реалистично, поэтому Сатурн без потерь заменяется Юпитером, да так, что Кубрик даёт всем погрешностям и неточностям предписание навсегда покинуть его картину, из-за чего даже в век цифровых достижений подлинный Космос выглядит фантастично, если к нему, конечно, вообще применимо это понятие.



 
   

 Итак, Юпитер, Боуман и Монолит на орбите. Вскорости вещество реальности начинается плавится и астронавта затягивает в синод безмерных плоскостей и мир, лишённый возможности для движения мысли. Аллегорию человека затягивает в аллегорию странствий, которые уводят в первобытное царство недостаточности понимания. Вскоре Боуман оказывается в барочном меблированном интерьере с подсвечивающимся полом, составленным из 64-х квадратов  – и кто здесь посмеет обвинить Кубрика в эклектике, когда в аллегорию на Штрауса вмешивается аллюзия на столь любимые Кубриком шахматы? Зритель видит Боумана в трёх трансмутациях и с каждой трансмутацией он становится всё старее, проводя свою космическую юдоль в столь странном месте.



 
   

Последняя, третья трансмутация оказывается последней: старик, стоящий на пороге смерти лежит в кровати перед чёрным Монолитом. Потом он становится светящимся шаром, словно ещё не оформившийся зародыш в материнском чреве. Кубрик здесь внезапно уходит от символизма  и не делает здесь ничего иносказательного – надо чтобы каждый видел, что светящаяся сфера проходит через Монолит и оказывается на орбите Земли. Примерно 1\40 секунды – столько понадобилось, чтобы объять весь долголетний, проделанный Боуманом путь, сначала от родной планеты до Юпитера, а оттуда уже по направлениям, не значащимся на астрономических картах. Через Монолит уже не Боуман, но абсолютно совершенный эмбрион – Starchild, проходит насквозь и ждёт, словно космический посланец, встречи с остальным человечеством.



 
   

Неизвестно наверняка, читал ли Кубрик Хайдеггера, в особенности, его «Вопрос о технике», написанный в 1953-ем году, но в силу положенного в картину замысла вычленяется обратная сторона порабощения человека техникой и претворения планов злого демиурга на питательных прериях человеческого духа: «Там, где опасность, там и спасительное», - говорит Гёльдерлин, цитируемый и толкуемый в «Вопросе о технике» Хайдеггером. Если Кубрик брал именно этот курс, то «Одиссея» оптимистична, ибо являет нам существо, рождённое пусть в грехе за сдачу человеческого духа бессмысленным машинам, но всё-таки, великого ребёнка, возможно, даже сверхчеловека.

Последний не есть, однако «тварь, которой всё можно, ибо она расквиталась с моралью как с химерой», что бы там не прочили Ницше его псевдотолкователи. Но вот дитя на орбите, снова звучит «Заратустра» Штрауса, а его ницшеанский брат возвещает:

 «Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребёнком становится лев», - так говорил Заратустра и так показывал Кубрик.